Тэмуджин из волчьего рода. Глава 3. Стая наносит удар (начало)

Тэмуджин направился к Бурхан-Халдуну.

Достигнув подножия горы, оглянулся, окинул степь продолжительным тоскливым взглядом, словно прощался с этим бескрайним простором с несущимися по нему жёлтыми шарами перекати-поля. И принялся медленно подниматься по склону, шаг за шагом углубляясь в лесную чащу.

Дул слабый ветерок, путаясь в поредевших осенних кронах деревьев и вытряхивая из них лёгкие шелестящие звуки. А Тэмуджин, глядя себе под ноги, пробирался наверх одному ему ведомыми звериными тропами. До тех пор, пока не отыскал на взлобке горы небольшую поляну. Здесь стояла сложенная пирамидой груда серых камней — обо [1]

Бурхан-Халдуна. Сколько раз он с братьями приходил к этим камням, чтобы испросить защиты и покровительства у духа горы! Вот и теперь ноги сами собой привели его сюда.

Несколько раз прошёлся Тэмуджин по кругу, расхлёстывая ступнями сухую траву. Затем снял с себя пояс, повесил его на шею и уселся посреди поляны — привалился спиной к холодным камням, скрестив ноги.

Дух горы не защитил его, не помог уберечь жену от меркитов. Но у кого было сейчас просить помощи? Вспомнились слова матери, которые много раз слышал от неё в детстве: «Нет у нас друзей, кроме собственных теней»...

Взгляд Тэмуджина скользил по траве, по деревьям, а затем устремился в небесную даль, смыкавшуюся с горизонтом.

Пронзительно-отчаянны были его мысли.

Если б он оказался предусмотрительнее — наверное, можно было бы предотвратить всё, что случилось. А теперь...

Теперь — где-то там, за горой, далеко за бескрайними степными далями — пропала, растаяла, бесследно затерялась его Бортэ. Кто владеет ею сейчас? Кто, смеясь, швыряет её на войлок и с жадной бесцеремонностью срывает с неё одежды, мнёт её упругие груди, входит в её горячее лоно? И за что Великий Тэнгри столь жестоко наказал его, Тэмуджина? Неужели за отца — за то, что Есугей-багатур отобрал Оэлун-эке у трусливого Чиледу? Тьма времени миновала с тех пор! Конечно, без ветра трава не колышется и без тучи дождя не бывает, но разве сыновья должны отвечать перед небесами за поступки отцов? А если это не так, то в чём же состоит его собственная вина? Он ведь никого не обидел, никого не обездолил!

Или на свете не существует справедливости, и даже малый камень способен увлечь за собой такую лавину, которая беспрепятственно погребает человека за грехи его предков? Разве это правильно? Нет, неправильно!

Впрочем, и сам он, Тэмуджин, ничем не лучше проклятого Чиледу: сбежал, как испуганный тушканчик, оставив меркитам свою любимую, свою нежную Бортэ... Да, без ветра трава не колышется, и Тэмуджин сам виноват в своей беде, как ни крути. Видно, он из тех людей, о ком говорят: есть ты — ничего не прибавилось, нет тебя — ничего не убыло...

Так думал он и скрежетал зубами от клокотавшей в груди злобы и от презрения к самому себе; а по его щекам катились слёзы.

Всё, что случилось в этот день, казалось ему неправдоподобным. Однако время вспять не воротишь. Неужто мать права, и он будет вынужден принять неизбежное? Взять новую жену и забыть о Бортэ? Смириться с бесчестием и продолжать жить как ни в чём не бывало?

Вопросы обжигали сознание Тэмуджина — так же, как швыряемые ветром свирепые льдинки обжигают лицо усталому всаднику, заплутавшему в степи во время бурана. Вопросы нескончаемой вереницей хороводились в его голове; и он не искал ответов — не мог, не имел сил; его всё глубже и глубже затягивал в себя этот ледяной вихрь.

А где-то совсем близко куковала кукушка — гулко и пронзительно, точно пророчила вечную разлуку. Противная птица. Старики рассказывали, что в давние времена люди и животные имели по одному праздничному дню в году, и в этот день всем строго-настрого возбранялось работать. Кукушка же нарушила запрет, принялась вить себе гнездо именно в такой день. Великий Тэнгри узрел с высоты небес нарушение установленного порядка и, несказанно разгневавшись, разорил гнездо кукушки. При этом он заклял её навеки оставаться без гнезда.

И теперь неприкаянная птица будто злорадствовала и насмехалась над взобравшимся на гору человеком, и приглашала его в стаю проклятых — и пророчила, пророчила недоброе. Лишь изредка она ненадолго умолкала, а затем вновь принималась куковать, никак не хотела уняться, до самых сумерек... И даже после того как ночь вступила в свои права, зловещий голос кукушки ещё долго звучал в памяти Тэмуджина.

 

***

 

Долго находился он на горе, потеряв счёт времени, подобный остывающей головешке, в которой ещё теплится крохотное зерно огня, но если не поторопиться раздуть его, то вскоре не останется надежды вернуть к жизни пламя былого жаркого костра. Пять раз луна успела взойти на небосвод, а затем скатиться в нижний мир, уступая место дневному светилу. И всё это время Тэмуджин сидел в уединении, уставившись вдаль невидящим взором — до тех пор, пока не объявились Бельгутей, Боорчу и Джелме, посланные следить за врагами. Услышав их призывные крики, Тэмуджин наконец вышел из оцепенения. Он поднялся на ноги, вновь подпоясался и спустился с горы.

— Меркиты не вернутся, — сообщил Бельгутей. — Они уже на полпути к своему улусу.

— Бурхан-Халдун спасла всех нас, — с облегчением вздохнул Тэмуджин. — Отныне каждый год в этот день буду приносить жертву духу горы.

Затем осёкся, вспомнив о своей главной потере. И, помедлив несколько мгновений, спросил:

— Что с Бортэ? Может, вам удалось проведать, какова её участь?

— Удалось, — нахмурился Бельгутей.

И кивнул в сторону Джелме:

— Вот он слышал.

Тэмуджин почувствовал лёгкий озноб — словно его коснулся порыв ледяного ветра — и уставился на нукера. Тот переминался с ноги на ногу, собираясь с духом. Слова застревали у него в горле, и он всё никак не мог решиться сообщить неприятную весть.

— Ну? — нетерпеливо воскликнул Тэмуджин, и лицо его исказилось в муке ожидания, ибо он уже догадывался, что произошло. — Говори же скорее, своим молчанием ты уже ничего не изменишь!

— В последнюю ночь я подполз очень близко к меркитскому стану, — торопливо забормотал Джелме, отведя взгляд в сторону. — Они не боялись погони, поэтому не особенно сторожились. Мимо проезжали двое дозорных, из разговора которых я понял, что Бортэ отдали Чильгир-Боко, младшему брату того самого Чиледу, у которого Есугей-багатур отобрал твою матушку. Сам-то Чиледу недавно умер, иначе твоя жена досталась бы ему, — так говорили меркиты... Возьмёт ли Чильгир-Боко её в жёны или просто сделает своей индже [2]

— этого никто не знает, он сам будет решать.

— Ничего он решать не будет! — вскричал Тэмуджин. — Я отниму у него Бортэ, чего бы это ни стоило!

— Мою мать они тоже забрали, — негромко проговорил Бельгутей. — И я скорее погибну, чем оставлю её в руках у меркитов.

— Я поеду к отцу, попрошу его отпустить в поход моего брата Субедэя, хорошо? — Джелме вопросительно взглянул на Тэмуджина.

— Поезжай, — кивнул тот. А затем распорядился:

— Разъезжайтесь все, собирайте наших воинов. Зовите и чужих, обещайте хорошую добычу у меркитов всем, кто пожелает присоединиться к нам. А я немедленно отправляюсь за помощью к хану Тогорилу.

 

***

К Тёмному бору на берегу реки Туул, где располагалась ставка кераитского хана, Тэмуджин выехал в сопровождении Хасара и Бельгутея. Следом за ними летели заунывные песни ветра: не смолкая на протяжении всего пути, они усугубляли душевные терзания Тэмуджина.

Дно тоски — море: упадёшь и утонешь; терпение — лодка: сядешь и переплывёшь. Он понимал это. И, поторапливая коня, скрежетал зубами от нетерпеливой ярости, от сжигавшей его жажды действия. Бортэ казалась ему сейчас недосягаемой, как луна в тёмной пропасти небес. Но Тэмуджин не мог позволить себе отчаяться.

...Улус Тогорила был обширен и многолюден; все знали это, потому вряд ли кто-нибудь из соседей решился бы на него напасть. Ван-хана устраивал такой порядок вещей; в последние годы он ни с кем не враждовал и успел привыкнуть к спокойной жизни... Выслушав Тэмуджина, Тогорил помрачнел. Однако в своём решении не колебался ни мгновения:

— Забрав твою жену, меркиты мстят моему анде Есугею. А значит, это не только твоё, но и моё кровное дело. Я соберу два тумена [3]

воинов, и мы пойдём на них!

— Спасибо, хан-отец, — благодарно склонил голову Тэмуджин. — Я знал, что ты не откажешь мне в помощи.

— Но меркиты — большое племя, — задумчиво продолжал Тогорил. — Узнав о нашем приближении, они сумеют собрать немалое войско.

— Я уже подумал об этом, — сказал Тэмуджин. — Меркиты ничего не узнают: мы разошлём во все стороны дозоры, которые будут убивать любого встречного.

— Разумно, — согласился хан. — И всё же подумай: у Есугея-багатура было много родичей — так, может, среди них остался ещё кто-нибудь, кого ты мог бы позвать на помощь?

— В своё время родичи предали меня, уйдя с Таргутаем. Но сейчас я велел своим нукерам объявить всем: те, кто пойдут со мной на меркитов, будут прощены.

Помедлив немного, он добавил:

— А ещё когда мне было одиннадцать трав, я играл в альчики на льду Онона с Джамухой, сыном нойона племени джаджират, и тогда мы с ним побратались. Это была как бы игра; он подарил мне альчик от козули, а я ему — свинчатку, и мы поклялись друг другу в верности, как анды. Сейчас Джамуха стал ханом джаджиратов. Быть может, он не забыл наше детское побратимство? Как думаешь, хан-отец, могу ли я обратиться к нему за помощью?

— О да! Ведь побратимство выше кровного родства: анды — как одна душа. Так говорили наши пращуры, и горе тому, кто посмеет отступить от их заветов. К тому же недавно Джамуха приезжал сюда, называл меня старшим братом и искал покровительства. Джаджираты — племя небольшое, но воинственное, его помощь сейчас будет очень кстати. В пору благоденствия дружбой пользуются, но проверяют её лишь в беде. Я пошлю своих людей к Джамухе: пусть скажут, что настало время на деле доказать его преданность старшему брату Тогорилу и анде Тэмуджину. Я уверен, он не сможет нам отказать.

 

***

Старый хан Тогорил оказался прав: Джамуха ответил его гонцам, что немедленно выступает в поход. К этому времени Тэмуджин уже тронулся в путь домой. Вернувшись в родной курень, он решил подстраховаться — и послал к молодому джаджиратскому хану Бельгутея и Хасара. Когда они прибыли к Джамухе, тот воскликнул:

— Передайте Тэмуджину, что сердце моё болит за него. В детстве мне и самому довелось побывать в плену у меркитов: если б отец не выкупил — прозябал бы сейчас среди несчастных боголов. Я уже окропил своё знамя и ударил в барабан, обтянутый кожей чёрного вола. Завтра на рассвете оседлаю вороного скакуна, надену хуус хуяг [4]

и выступлю на обидчиков моего анды. Мы освободим Бортэ и воздадим меркитам: всех мужчин изничтожим, а женщин и детей заберём в полон.

Неведомо, стал бы Джамуха помогать Тэмуджину, если б у того за спиной не стоял Тогорил. Но дружба с могущественным кераитским ханом дорогого стоила. Да и лёгкие на подъём джаджираты, воодушевлённые перспективой скорой поживы, рвались в бой.

Таким образом, участь меркитов была решена. Они об этом пока не подозревали, но тучи гибельного ненастья уже собрались над ними, и теперь возмездие было лишь вопросом времени.

 

***

 

Бортэ, его родная душа, его любимая жена томилась в руках неведомого, незнакомого и ненавистного Чильгир-Боко. Возможно ли представить такое?

Нет, никак не возможно!

Даже мысль об этом была невыносима.

Он обязательно освободит Бортэ, чего бы это ни стоило. Он будет упорным и терпеливым в достижении своей цели. А когда придёт время, станет жестоким и беспощадным. О, тогда-то он наконец даст волю чувствам — и горе меркитам, посмевшим отнять у него жену!

Днём и ночью взгляд Бортэ — тоскливый, зовущий, умоляющий — мерещился ему и не давал покоя, бередил душу и не отпускал.

Тэмуджин торопился. Ему удалось собрать гораздо больше воинов, чем он рассчитывал — целый тумен. Выступив в поход, он встретился на реке Кимурха с двумя туменами кераитов: один из них вёл Тогорил-хан, другой — его младший брат Чжаха-Гамбу. Объединёнными силами они направились к истокам Онона, где их ждал Джамуха: тот, как и обещал, собрал тумен джаджиратов.

Стояла поздняя осень, выпавший ночью первый снег придавил к земле сухие травы, и конные отряды торили свежие следы по его бескрайнему белому покрывалу.

Все уже знали, что нападение на ставку Тэмуджина совершили три меркитских рода: удууд-меркиты во главе с Тохтоа-беки, хаат-меркиты, ведомые багатуром Хаатай-Дармалой, и увас-меркиты нойона Даир-Усуна.

Перед последним решительным броском Тогорил, Тэмуджин, Джамуха и Чжаха-Гамбу собрались, чтобы обсудить предстоящие боевые действия.

— Тохтоа-беки, наверное, теперь находится в степи Буура-Кеере, — сказал Джамуха, — Хаатай-Дармала идёт с ним, торопясь укрыться в лесах, а Даир-Усун, должно быть, успел добраться до слияния Орхона [5] и Селенги[6]

и переправился на остров Талхун-арал, где находится его ставка.

Тогорил и Тэмуджин согласно закивали, ибо доклады лазутчиков — как кераитских, так и тайджиутских — подтверждали предположения джаджиратского хана.

— Отсюда до реки Килхо уже рукой подать, — продолжал Джамуха. — Вода сейчас в ней — бр-р-р какая холодная, но это ничего. Мы должны, не теряя времени, переправиться через реку и мчать во весь опор через степь Буура-Кеере, пока меркиты не ждут. Мы раздавим их с налёту. Надо действовать, пока не поздно.

— Нет, будет лучше, если мы дождёмся ночи, — возразил Тогорил. — Ты бесстрашен, Джамуха, и заслуживаешь за это всяческого восхваления. Однако нам следует думать о разных сторонах дела и заботиться скрытных возможностях, дабы потерять в схватке как можно меньше людей. Когда враг спит, к нему проще вторгнуться через дымник юрты [7].

— Хан-отец верно говорит, — поддержал его Тэмуджин, подавив бушевавшую в сердце жажду действий. — Переправа — дело трудное и не особенно быстрое, а под покровом темноты нас будет труднее заметить. Если нападём ночью, то скорее застанем меркитов врасплох — так, чтобы они не успели даже вынуть луки из саадаков и стрелы из колчанов. Иначе нам может прийтись туго, ведь мы ненамного превосходим их числом.

Все посмотрели на младшего брата хана Тогорила. Чжаха-Гамбу сдвинул брови и засопел в сомнении, но после короткого колебания махнул рукой:

— Ночью так ночью. Хуже не будет, если до сумерек наши кони смогут малость отдохнуть.

На том и порешили.

С наступлением сумерек на скорую руку связали плоты, надули бурдюки из цельноснятых бычьих шкур. Имущество и припасы для переправы сложили на плоты, привязанные к хвостам лошадей; а сами преодолели неширокую реку с помощью бурдюков, поскольку плавать почти никто из степняков не умел.

Затем последовал стремительный бросок по ночной степи — и наконец объединённое войско кераитов, джаджиратов и тайджиутов, подобно остро отточенному клинку, вонзилось в меркитский нутуг [8].

Желаемое сбылось: враг был застигнут врасплох.

Лишь немногие из меркитов попытались дать отпор нападавшим, позабыв о страхе. Все остальные ударились в бегство, побросав свой скарб и не оказывая никакого сопротивления неприятелю. Топот тысяч копыт сливался со свистом ветра в ушах наездников, с бряцаньем бранной снасти и с удалым гиканьем предвкушавших кровавую страду воинов — всё это росло и ширилось, быстро превращаясь в грозный гул, в единую музыку возмездия.

Беглецам удалось достигнуть леса, но и там гораздо более многочисленное войско преследователей не отставало. В спины обезумевшим от паники меркитам летели копья и стрелы. Вышибленных из сёдел добивали изогнутыми саблями-хэлмэ и мечами-мэсэ. Жаждавшие спасения люди мчались, петляя между кривыми стволами деревьев, продираясь сквозь густые переплетения кустов — и падали один за другим, кто молча, а кто с криками и стонами, проваливались в пучину кружившейся, оравшей и гремевшей тьмы, на дно этой гибельной ночи, изрубленные, пронзённые, затоптанные копытами. Они падали и оставались лежать на земле, настигнутые смертью, которая рано или поздно приходит за каждым, не спрашивая согласия.

— Бортэ! — кричал Тэмуджин, скача впереди своих нукеров.

Его губы иссохли и потрескались от незримого пламени, которое неистовствовало и бесновалось у него в груди. Вместе с тем волны пьянящей силы захлёстывали, переполняли Тэмуджина и влекли вперёд. Никто не сможет встать у него на пути, никто не сможет, он знал это. Неукротимо и безостановочно, будто одержимый злыми духами, разил он врагов налево и направо. И, обгоняя бегущих меркитов, напряжённо озирался по сторонам.

— Бортэ! — уносились к кронам деревьев его отчаянные призывы. — Где ты?! Отзовись! Я пришёл за тобой!

Нетерпение, владевшее им, поднялось до наивысшего предела; казалось, оно вот-вот заслонит собою небосвод, заполнит весь мир до краёв и разорвёт его на части.

А Бортэ в это время вместе с рабыней Хоахчин тряслась в возке, которым правил их новый хозяин Чильгир-Боко. Продираясь между деревьями и кустами, возок подпрыгивал на кочках и раскачивался из стороны в сторону с таким угрожающим треском, что казалось: ещё мгновение — и он развалится на части.

Чильгир склонился вперёд и яростно нахлёстывал лошадей...

 

====================================

[1] Обо (или овоо) — святилище, пирамидальная груда камней или шалаш из веток; считается жилищем духа местности или рода. С годами обо увеличивается в размерах за счёт жертвенных камней.

[2] Индже — рабыня.

[3] Тумен — высшая организационно-тактическая единица у степняков численностью 10 тысяч воинов.

[4] Хуус хуяг — боевой панцирь из кожаных пластин.

[5] Орхон — правый приток Селенги.

[6] Селенга — река, протекающая по территории Монголии и современной России, впадает в озеро Байкал.

[7] Вторгнуться через дымник юрты — нагрянуть внезапно; свалиться как снег на голову.

[8] Нутуг — кочевье, владение.