Умляуты
Умляутов придумала Софочка, старшая дочка Мкртчянов, наших соседей по дому на Гороховой улице, номер восемь. Это были не видимые никому, кроме нее, медузы, плавающие над головами и высасывающие из нас счастье. У Софочки был врожденный вывих плеча, она держала голову немного набок, будто внимательно прислушивалась левым ухом к чему-то такому, чего больше никто не видит.
В нашем доме было шестнадцать квартир, а сам дом был построен на манер римской инсулы — квадрат с большим внутренним двором выходил на улицу одной аркой с чугунными воротами. В черные завитушки было вплетено «1884», и Софочка рассказывала, что раньше ворота запирали на ночь, пока в сороковом не забрали ее дедушку. Тогда запирать их стало некому, да и незачем: черные воронки выкосили дом наполовину. Дедушка вернулся в пятьдесят четвертом, без иллюзий и зубов. Умер он, когда Софочке исполнилось четыре, и она совершенно не помнила его при жизни. В шесть лет она заболела краснухой, и бессонной ночью, когда подушка моментально степливалась, а тело плавилось воском, к ней зашел покашливающий старик. Он положил ей на лоб мокрое полотенце и легко погладил по слипшимся волосам. Утром мама с ужасом опознала в Софочкиной истории своего покойного свекра.
Дом смотрел на улицу узенькими недоверчивыми оконцами, в нем легко можно было держать осаду от фрицев, которые частенько высаживались в наших фантазиях на правый берег Кужмы, сжигали деревянный дебаркадер, захватывали небольшую гостиницу, методично перевешав на доске почета весь персонал, и ставили на ее крыше крупнокалиберный пулемет. Их броневики разъезжали по городу, всюду слышалась лающая речь, но захватить наш дом они не могли, о нет. У нас с Марком были два автомата, ящик прошлогодних патронов и стеклянная граната-бутылка «777» — на тот случай, если попадем в котел.
В центре двора из чаши высохшего фонтана росло корявое абрикосовое дерево. На него тянуло всех мальчишек — и все до единого получили от дерева отлуп: Алик разодрал брюки от паха до низа штанины, Марк угваздался в смоле, непонятно как оказавшейся на чистой ветке, Дато расцарапал щеку. Мне повезло меньше всех — я упал и сломал руку. Плодоносило дерево мелкими сухими абрикосинами, отведав которые, мы гарантировано получали расстройство желудка. Софочка расписалась на моем гипсе и рассказала, что под корнями абрикоса лежат кости дворового кота Мурзика, до смерти замученного мальчишками на соседней помойке. Вот поэтому нас дерево и не любит, зато к девочкам оно равнодушно.
В то время мы тоже были равнодушны к девочкам, нас тянуло, смотря по сезону, играть в шарики, бегать с брызгалками или гонять на санках с крутого берега Кужмы.
Софочкин папа, носатый и волосатый Гагик Мкртчян, врыл неподалеку от дерева стол и две скамейки. Мужики сидели там вечерами, играли в шахматы или в домино. На лавочке стояла потеющая трехлитровая банка с разливным пивом и лежал ворох астраханской воблы, которую привозил мешками из командировок мой отец. Вечером над столом струился ароматный табачный дым, и дядя Леша, потерявший в Афгане ногу, ловко вырывал у воблы спинку, разделял ее на янтарные полоски и угощал малышню. Сам он предпочитал разбирать ребрышки. Солнце быстро покидало двор, окна квартир наливались светом, и скоро тетя Роза, мама Марка, позовет его ужинать, а следом позовут и всех нас, ведь наш дом — это единый организм, даже борщи на всех кухнях довариваются одновременно...
Я помню ванную в Софочкиной квартире. Мы собрались там однажды под Новый год, когда жизнь сильно приперла: я, Софочка, Марк и Дато. Софочка знала верный способ, как получить в подарок именно то, что хочется. Она поставила на пол ведро дном вверх, зажгла церковную свечку и прикрепила ее в центре дна. Потом достала из кармана пиковую даму и прислонила ее к рубчику на дне ведра так, что на стене образовалась дрожащая прямоугольная тень. Капнув на карту одеколоном, мы взялись за руки и тихо пропели хором: «Пиковая Дама, появись!» Я смотрел на зеленую тень... и вдруг понял, что тень начинает приглядываться ко мне, а в трещинах на стене мне почудился силуэт худой и уродливой женщины.
— Фигня какая-то, — сказал Дато. — Мы в лагере не так вызывали.
— Тихо ты, — шикнула Софочка.
— Айда во двор, ребзя, — пугливо прошептал Марк. И мы пошли во двор.
Я тогда сильно прогадал. Софочка дождалась Пиковой Дамы — та услышала призыв и рванулась из тени на свет. Софочка выкрикивала свои желания до самого конца, и когда Пиковая Дама высунула свои ледяные руки из теневой двери, Софочка задула свечу и разорвала карту пополам, спасшись, таким образом, от неминуемого удушения. Мне в том году вручили новые ботинки и шоколадку, а Софочке подарили розовое платье в блестках, туфли в тон, настоящую золотую корону с маленькими рубинами, новые ботинки и, опять же, шоколадку. Платье и туфли мама убрала в шкаф, до Софочкиной свадьбы, корону папа отвез в сейф на работе, а вот ботинки она нам показала. И шоколадкой поделилась.
Почему-то я не помню, чтобы мы наряжали во дворе елку, даже снеговиков не лепили — снег быстро сгребали лопатами. Зато дни рождения, приходящиеся на теплое время года, частенько отмечали за дворовым столом. Одним июньским вечером Гагик привез из роддома свою жену и маленький сверток, перевязанный долгожданной голубой ленточкой. Через двадцать минут три дочки Гагика таскали во двор миски и рюмки, старенькая бабушка в пушистом козьем платке рубила на столе салат, а дядя Леша прицепил протез, закинул за спину рюкзак и отправился за водкой. Тетя Роза наварила огромную кастрюлю пельменей, а детям выставили на стол длинную самаркандскую дыню, словно покрытую змеиной кожей. Папа вспорол ей пузо и развалил пополам. Дыня показала интимное розовое нутро с аккуратно выложенными семечками. Я получил свою дольку и сел на облупившийся бок фонтана рядом с Софочкой.
— Димка, посмотри на небо...
Я посмотрел, — там висели взлохмаченные крахмальные облака.
— Смотри, сколько там умляутов. Сегодня попируют.
— Поздравляю с братиком.
— Ага. Типа... спасибо.
— Придумала, как назовете?
— А то. Я буду звать его Жопой. Нормальное имечко, да, — Жопа Гагикович Мкртчян?
Я засмеялся так, что чуть не подавился сладкой дынной плотью.
— Прыгают вокруг него... Вокруг меня никто не прыгал. Отравлюсь. Скраду у бабки цианид — и отравлюсь!
Я вообразил себе пузырек с мерцающими фиолетовыми кристаллами цианида, лежащий в аптечке у Софочкиной бабушки между упаковками пирамидона. Вот она запирается с пузырьком в совмещенном санузле, глотает яд и падает замертво в чугунную ванну, а завывающая газовая колонка освещает весь этот кошмар синим светом.
Софочка доела дыню, бросила шкурку в фонтан и подошла к братику. Жопа лежал на руках изможденной счастьем мамы и спал, посапывая фирменным носом. Софочка погладила плотный красный кулачок и сказала:
— Я его люблю, мамочка.
— И я его люблю, Софочка.
— А он скоро умрет?
Легко вообразить, что случилось потом. Софочку выдрали ремнем и неделю не пускали из дома. Она действительно полюбила брата и помогала матери с ним, но та запомнила ее слова и никогда не оставляла мальчика наедине с Софочкой. Вообще никогда.
Новый, 1984 год отмечали в квартире Мкртчянов всем домом. Праздников было сразу два — Новый год и столетие дома. В зале сдвинули столы, пахло елкой и мандаринами; на кухне накурили, мама открыла окно, и в зале прямо из воздуха вдруг пошел мелкий снег. В полночь ребятня побежала во двор с бенгальскими огнями, а Софочка хлопнула «взрывпакет» — бумажную трубочку со смесью марганцовки и железных опилок, принесенных мною с уроков труда. Бабахнуло славно; в обычное время нам бы поотвинчивали головы, но взрослые уже пили водку, — и все обошлось.
Мороз кусался. Дети побежали в дом, а Софочка подошла ко мне и вдруг поцеловала в губы. Потом мы целовались с ней, запершись в ванной, в той самой, где она отравилась цианидом в моей фантазии.
— Смотри, — сказала Софочка, расстегнув рубашку и быстро задрав майку.— Нравится?
— Ага, — сказал я, хотя в адском освещении разглядел только два темных пятна.
— Все, теперь мы будем жених и невеста. А когда вырастем, ты на мне поженишься и заберешь отсюда. Да?
— Да, — ответил я, и мы вновь принялись целоваться. Наутро болели губы...
Мы часто обжимались с ней на чердаке. Тискались и целовались, ничего такого. Иногда я ощущал себя большой свиньей: я совершенно не любил ее, но искал с ней новых ощущений, которые негде было получить.
В один из августов, когда мои родители вместе с родителями Марка уехали на дачу, мы с Марком раздобыли бутылку портвейна, пачку «Родопи» и поднялись на тот самый чердак. После первого стакана Марк закурил и сказал, что в институт он поступать не станет, пойдет в армию, а когда вернется, то они с Софочкой поженятся, — и вот тогда он ее отсюда заберет.
В феврале мне исполнилось четырнадцать, накануне этого дня папе дали новую квартиру. Мы переехали через месяц, и я никогда больше не видел Софочку.
Она была замужем дважды. Первый раз — не за Марком, потом за французом, который все-таки ее отсюда увез, и они счастливо прожили два года в Марселе.
Двадцатого марта Софочка готовила луковый суп. За распахнутым окном сиял расплавленный солнцем Лионский залив, на подоконнике стоял стакан белого вина. Софочка курила, выпуская дым через ноздри, и возила по терке кусок «Грюера». Ее муж сидел напротив, ел яблоко и подпевал Сюзанне Вега из радиоприемника. Когда песня кончилась и началась реклама, Софочкин муж открыл ящик стола, вынул из него пистолет и сначала застрелил жену, а потом себя. Удивительно, но соседи не услышали выстрелов. Они стали стучать, когда выкипел куриный бульон, и лук стал чадить.
Я понятия не имею, что между ними случилось. О ее смерти я узнал от своего аспиранта Сергея Мкртчяна. Через три месяца ему из Марселя пришло письмо, отправленное Софочкой за несколько часов до смерти. Конверт был весь испятнан лиловыми печатями — полиция изъяла письмо, пытаясь найти причины поступка Софочкиного мужа. В марсельском отделении криминальной полиции под недоуменным взглядом переводчика лежал тетрадный листок со словами: «А еще, Жопка, передавай привет своему историку, я его знаю. Напомни ему, как мы целовались в ванной».
Если честно, я выдумал и луковый суп, и Сюзанну Вега, — у меня нет друзей в марсельской полиции, откуда бы мне знать подробности...
Я приехал на побережье Кужмы двадцатого марта, ровно через год. Нашего дома давно не было, на его месте стояла заброшенная стройка. Ветер гонял пустые пивные банки, они катались по земле с каким-то мистическим стуком. Накрапывал дождь, было холодно, отчаянно хотелось курить, но сигареты я забыл в машине. Над моей головой парили умляуты. Они пьют счастье, это правда. И когда кажется, что они высосали тебя до дна, стоит помнить — умляуты умеют переломить нас таким образом, чтобы выпить еще две-три капли, задержавшиеся в складках души.