Ташкент-89 ч.2
ИЛЛЮЗИИ ФЕРГАНСКОЙ ДОЛИНЫ
Кроме русских и евреев, в редакции работали русскоязычные узбеки и татары, так что проблема межнационального общения особой остроты здесь не имела.
Я снова исколесил всю республику, теперь уже в качестве специального корреспондента.
Довелось побывать и в кабинетах ЦК Компартии Узбекистана, и на ведущих предприятиях, и в лабораториях ученых, и в сельской глубинке...
Несколько командировок было в Ферганскую долину, с которой я познакомился еще в бытность прорабом.
Фергану сами узбеки называли «русским городом», хотя доля русских здесь была существенно ниже, чем в Ташкенте.
Этот населенный пункт под названием Новый Маргилан основал в 1877 году «белый генерал» Скобелев, как центр Ферганской области на территории только что присоединенного к России Кокандского ханства.
Кстати, с 1910 по 1924гг. город носил имя Скобелева.
Фергана отличалась от древних городов долины своей четкой радиально-концентрической планировкой, широкими бульварами и проспектами, где ощущалась та же интернациональная атмосфера, что и в столице, звучала русская речь.
В городе проживали представители более ста наций и народностей, в том числе турки-месхетинцы, переселенные в Узбекистан в 1944 году из Грузии.
Фергана, как и все другие значительные города этой благодатной долины, находилась в кольце поселков-спутников, колхозов и совхозов.
Сельские усадьбы, где вызревали гранат и инжир, сочные абрикосы и высокосахаристые сорта винограда, казались воплощением рая на земле.
Но это была лишь иллюзия благополучия.
Древняя Ферганская долина столкнулась с острой демографической проблемой.
В отдельных ее районах плотность населения достигала 400человек на квадратный километр и продолжала расти за счет высокой рождаемости.
В иных кишлаках обитало до 15-20тыс. человек, а ведь плодородной поливной земли в хозяйстве больше не становилось.
Главе семьи, простому дехканину, становилось все труднее свести концы с концами.
Республиканские власти пытались сгладить проблему, предлагая сельчанам переезжать на целинные земли, в частности, в Голодную степь.
Однако никому не хотелось покидать родные места, а те, кто все же соглашался на переезд, нередко возвращались обратно через год-другой.
Но работы не хватало на всех, и наиболее незащищенная часть сельского населения Ферганской долины вынуждена была существовать на ничтожные, мизерные доходы (по некоторым сведениям, в пределах 20-30 рублей в месяц на душу).
При этом в самих кишлаках ни для кого не было секретом, что свое же начальство жирует, бессовестно обогащаясь за счет взяток и приписок.
Вокруг относительно благополучных «русских городов» накапливался взрывоопасный материал, но за победными рапортами об очередном рекордном урожае хлопка, грозной тенденции до поры не замечали, даже те, кому это полагалось по должности.
Впрочем, не буду забегать вперед.
ЧАЙХАНА В МАХАЛЛЕ
После семи лет работы в «Правде Востока» я перешел в издательство ЦК комсомола республики «Еш гвардия» («Молодая гвардия»).
Коллектив, в котором я теперь оказался, на девять десятых состоял из национальных кадров.
Все заведующие редакциями (кроме русской редакции) были узбекскими писателями и поэтами.
Издательство выпускало 150 книг в год, из них более 120 названий — на узбекском языке.
Тем не менее, в русскую редакцию шли не только русскоязычные писатели, но и наши узбекские собратья по перу.
Я не могу припомнить ни одного литератора, пишущего на национальном языке, который не мечтал бы издаваться и на русском, сначала здесь, на исторической родине, а затем в Москве.
Поэтому к нам приходили не только с рукописями, но и в стремлении найти через издательство квалифицированного переводчика.
В свою очередь, русские писатели торили дорожку и в узбекские редакции, каждая из которых ежегодно выпускала по две-три книжки на русском языке.
Немало рукописей присылали нам из Москвы, из крупных городов России и Украины.
При этом иные авторы предпринимали сложные обходные маневры.
Еще при жизни Ш. Рашидова, бессменного главы республики на протяжении 24 лет, имевшего также реноме крупного писателя, некоторые «пробивные» русские литераторы, проживавшие в России, взяли за правило высылать свои опусы непосредственно на имя руководителя Узбекистана.
Дескать, дорогой Шараф Рашидович, у нас знают, любят и ценят ваши талантливые книги; тут мне удалось недавно найти интересные факты, связанные с вашим пребыванием в наших краях; я включил их в свое произведение, которое, льщу себя надеждой, увидит свет при вашей мудрой поддержке в вашей замечательной республике...
Одна из таких рукописей по наследству досталась мне.
Рашидова к тому времени уже не было в живых, однако рукопись по-прежнему числилась за издательством, причем наши прямые начальники — комсомольцы из центрального аппарата с непонятной настойчивостью требовали ее включения в план.
Поневоле мне пришлось вникать в эту запутанную историю.
Автором сочинения был писатель с юга России.
Свой «кирпич» он направил на имя Рашидова еще года четыре назад.
Из ЦК партии через ЦК комсомола «кирпич» переадресовали в наше издательство с сопроводительным письмом за подписью зам зав отделом.
Бумага не содержала никаких грозных резолюций, окончательное решение отдавалось на усмотрение редакции.
Полагаю, Рашидову даже не докладывали о присылке рукописи.
Само сочинение находилось в папке с едва сходившимися тесемками.
Я добросовестно прочитал сей труд; он был сырым, многословным и малоинтересным.
Оставалось лишь подивиться изобретательности моих узбекских коллег (тематически рукопись проходила по узбекской редакции), которые из года в год находили все новые и новые причины, дабы отбиваться от выпуска «макулатурной» книжки вопреки нажиму ЦК комсомола.
Уже позднее я узнал причину столь странной настойчивости наших командиров.
Оказалось, что автор якобы нашел себе нового высокого покровителя, уже в Москве, и сейчас, намекая на его возможное заступничество, бомбардировал наших комсомольцев письмами.
А комсомольцы, надо полагать, попросту не хотели создавать себе проблем на пустом месте...
Вообще-то работа в издательстве, которая продолжалась для меня более четырех с половиной лет, вместила много поучительных событий.
Остановлюсь еще на одном эпизоде.
Как-то раз, уже на третьем году моей работы, ко мне подошел заведующий одной из узбекских редакций и с таинственным видом сообщил, что у него есть важный разговор.
Дело в том, начал он, что в издательстве существует давняя традиция.
Раз в месяц руководители различных служб, исключая женщин, собираются в чайхане за пловом, который вскладчину готовят сами.
Это такое неформальное общение, маленький отдых для души, никаких производственных разговоров!
Они решили пригласить меня в свой круг, если, конечно, у меня не будет возражений.
Такого рода предложение можно было расценить как выражение высшей степени доверия со стороны моих коллег.
В Ташкенте во все времена имелись обширные районы индивидуальной застройки, где проживали, в основном, узбекские семьи.
Административная единица такого района называлась махалля.
Формально это слово можно перевести как «городской квартал».
Но корневое отличие в том, что в узбекской махалле все люди знают друг друга, связаны между собой определенными нормами поведения и всегда готовы прийти на выручку друг другу.
Почти каждая махалля имела своеобразный мужской клуб, вернее, общественную чайхану: обособленный двор, где тянулись в ряд, обычно вдоль арыка, обсаженного розами, несколько айванов (веранд), а в дальнем углу, под навесом, были устроены очаги с котлами, самоварами и запасами топлива.
Здесь можно было собраться компанией, но только своим, махаллинским, предварительно уведомив служителя. А уж тот указывал, какой айван можно занять и каким котлом воспользоваться.
Вот в такую чайхану меня и пригласили.
Конечно же, я внес свой пай, поскольку все продукты закупались на базаре.
Плов уже поспел; как выяснилось, для его приготовления вперед были высланы два повара, которые успели также вскипятить самовар.
Запаслись и водкой, которую для приличия подавали на стол в фарфоровом чайничке, с виду миниатюрном, но вмещавшем ровно пол-литра жидкости.
Водки, кстати, было немного, лишь для оживления разговора.
Разговор же действительно не касался производственных тем и велся, скорее, в духе аскии — состязания острословов.
Есть у узбеков такая застольная традиция: один произносит шутливую, но задиристую реплику, второй, безо всякой паузы, должен остроумно продолжить ее, затем вступает третий, четвертый и так далее. Проигравшим считается тот, кто замешкается с ответом, хотя бы на несколько секунд.
Впрочем, говорили и о Горбачеве, о перестройке, куда же было деваться от жгучих актуальных тем!
За соседними айванами расположились еще две компании. Оттуда тоже доносился смех, там тоже разливали из чайничка отнюдь не чай.
Время от времени во дворе появлялся служитель, как бы удостоверяясь, что все в порядке.
В тот вечер я тут был, кажется, единственным русским.
Но, похоже, мое присутствие воспринималось всеми спокойно.
Кажется, была середина февраля 1988 года.
До страшных ферганских событий оставалось еще более года...
ПЕРЕКРОЙКА ГРАНИЦ
24 февраля 1988 года в газете «Правда» была опубликована информация ТАСС «К событиям в Нагорном Карабахе». Ее положения как бы подводили черту под весьма тревожным для советского общества конфликтом.
В этой заметке, фактически излагавшей позицию ЦК КПСС, настойчивые требования передать автономию из состава Азербайджанской ССР в ведение Армянской ССР квалифицировались как «безответственные призывы отдельных экстремистски настроенных лиц».
Москва твердо заявляла, что пересмотра существующего национально-территориального устройства страны не будет.
Должен сразу же подчеркнуть, что не собираюсь касаться здесь ни истории самого конфликта, ни аргументации противоборствующих сторон.
Моя цель — показать реакцию на это событие населения тогдашнего многонационального Ташкента.
Ведь что ни говори, а митинги и демонстрации в Нагорном Карабахе стали первым серьезным испытанием для политики «дружбы народов СССР».
Последствия же начавшегося процесса не могли не отозваться эхом во всех национальных окраинах единого советского пространства.
Откровенно говоря, до вспышки этого межэтнического конфликта лишь немногие в Ташкенте могли бы без подсказки найти на карте Нагорный Карабах.
И, пожалуй, только члены армянской диаспоры знали, что основную часть населения этой небольшой кавказской автономии составляли их соплеменники.
Но там же, на юге области, имелись районы с азербайджанским населением, которое, по понятным причинам, не поддерживало никаких территориальных перемен.
В настойчивом требовании пересмотра границ со стороны неформальных карабахских лидеров жители Средней Азии, причем, не столько даже русские, как представители коренных наций, видели для себя мину замедленного действия.
Дело в том, что еще с царских времен Туркестанский край пережил немало политико-административных реформ.
Карта Туркестана многократно перекраивалась и в советское время.
Еще были живы старики, хорошо помнившие казусы так называемого национально-государственного размежевания, начавшегося в конце 1924 года.
Они рассказывали своим детям и внукам о том (и это ни для кого не являлось секретом), что в отдельных районах таджиков массово записывали узбеками и наоборот, казахов — киргизами и т. д.
Таджикистан, например, до 1929 года являлся автономной республикой в составе Узбекской ССР. А Киргизия и вовсе имела статус автономной области и входила в состав РСФСР.
Весьма причудливо сложилась судьба Каракалпакии.
Мне довелось почти год жить и работать в этом самобытном краю, и я по возможности подробно изучил его историю.
Так вот, только в советское время Каракалпакия последовательно находилась в Хорезмской республике (своей левобережной частью), затем вошла в Казахскую АССР, после чего четыре года пребывала в РСФСР, и лишь в 1936-м была включена в состав Узбекской ССР.
А ведь каракалпаки — тоже древнейший народ со своей историей и культурой, народ, имевший определенные предпочтения.
Мне доводилось беседовать на эту тему со многими представителями практически всей титульных наций.
Настаивая на том, что при размежевании было допущено много ошибок и несправедливостей, все они, тем не менее, подчеркивали, что поднимать заново вопрос о пересмотре границ, особенно, если это касается районов с водными источниками и поливными землями, было бы для Средней Азии самоубийственным.
Никакая человеческая воля не смогла бы распутать этот исключительно сложный узел проблем.
А разве на Кавказе положение проще?
Карабахский конфликт, тлевший (пока еще тлевший!) за сотни километров от Ташкента, тем не менее, никого не оставил здесь равнодушным.
Люди говорили, что для блага страны нельзя допустить опасного прецедента, высказывали надежду, что Москва разберется во всем и предложит взвешенное, устраивающее всех решение, в полной мере гарантирующее права армянского населения Карабаха.
Если уж центральная власть в предшествовавшие периоды пользовалась правом перекройки административных границ, то именно сейчас ей следовало твердо объявить об их нерушимости. Ведь мы живем в одной стране, что же тут делить!
И вот появилась информация ТАСС, в которой, как казалось, были расставлены все точки над «и».
РЕЗНЯ В СУМГАИТЕ
Однако успокоение оказалось совсем коротким.
Всего через несколько дней на Кавказе полыхнуло так, что содрогнулась вся страна!
В Сумгаите, индустриальном городе с 250-тысячным населением, являвшемся, по сути, дальним пригородом Баку, в течение 27-29 февраля происходили кровавые события, названные позднее «Сумгаитским погромом», или «Сумгаитской резней». По сути, шла охота на лиц армянской национальности, которых жестоко избивали, насиловали, убивали, выбрасывали из окон.
По официальным данным погибли 25 армян и шесть азербайджанцев, около ста жителей были ранены.
Еще больше пострадавших (около 300) было среди военнослужащих, которых бросили против разъяренной толпы практически без надлежащих средств защиты.
Власти всячески пытались приуменьшить масштабы кровавой бойни, свести ее к разрозненным актам хулиганства и вандализма, к отсутствию в ней организационного начала.
Но в действительности это была первая за советский период вспышка массового насилия на этнической почве.
Горбачев, в свойственной ему манере, переложил вину за случившееся на военных. Дескать, не опоздай они на три часа, беспорядков не произошло бы.
Среди «европейцев» Узбекистана события в Сумгаите вызвали смутное ощущение надвигавшейся беды.
Дело в том, что Ташкент и Баку советских лет были весьма схожи по своему интернациональному духу, казавшемуся прочным и незыблемым.
В обоих городах, с их пестрым национальным составом, царила особая атмосфера взаимопонимания и дружбы, господствовало толерантное отношение к людям с другими этническими корнями.
Невольно закрадывалась мысль: если дикая вспышка насилия оказалась возможной вблизи интернационального Баку, то не повторится ли нечто подобное в других местах?
Между тем, «узун кулак» проносил все новые подробности о подлинных событиях в Сумгаите.
Выяснилось, например, что накануне погромов в городе побывали первые лица республики, но общение в зале с жителями оказалось столь острым, что партийные вожаки вынуждены были спасаться бегством через черный ход.
Значит, власти знали о готовящемся мятеже?
Но если так, то почему не приняли решительных мер?
Где был якобы всемогущий КГБ с его мощным осведомительским аппаратом?
Почему бездействовала местная милиция?
Почему город в течение почти двух суток находился в руках озлобленных погромщиков?
Передавали также, что зачинщиками резни были доведенные до отчаяния беженцы из азербайджанских сел Нагорного Карабаха.
Но если так, то, значит, круг «подстрекателей» был довольно узок, а это, в свою очередь, облегчало профилактическую работу с ними.
Или же кому-то было выгодно выпустить кипевшие страсти наружу?
Все эти вопросы оставались без ответов.
Ясно было лишь то, что события в Сумгаите резко осложнили выполнение договоренностей, достигнутых накануне в Нагорном Карабахе.
И все же даже в тот период большинство ташкентских европейцев верили, что положение еще поправимо, что это было последнее испытание для «дружбы народов СССР».
Мы верили, что Сумгаит преподал, пускай горький, но все же важный урок для новых лидеров страны.
Теперь-то они уж точно поймут специфику национальных окраин!
Теперь-то, наверняка, уделят пристальное внимание особенностям межэтнических отношений, поручат профессионалам разработать меры по недопущению в будущем бесчинств на почве экстремизма, научатся действовать на опережение.
Ну, а что касается конфликта между Азербайджаном и Арменией, между двумя братскими народами, то он все же будет улажен в обозримом будущем.
В духе пролетарского интернационализма.
Иного не дано! — было такое магическое заклинание во времена перестройки, весьма любимое многими реформаторами.
