ФОРМУЛА СЧАСТЬЯ. СЕКС (окончание)

И потянулись дни. Они напоминали квест, где она ставила задачу и смотрела, как борются за главный приз — благосклонность полностью раскрепощенной женщины. Я попросту становился тем, кого она хотела во мне видеть.

Хотя опять же — эта раскрепощённость и в какой-то мере завышенные требования к партнеру. Первую неделю я, грешным делом, думал, что Аня хочет мне понравиться, и даже в душе гордился собой, что как говорится соответствовал. «Хочет казаться современной... Примеряет на себя роль мужчины... Мечтает изменить соотношение сил между полами... В этом ли современность!..» — думал я, переливая в руках мягкие струи душистых шоколадных волос дремлющей после, черт возьми, какого слияния Ани и, любуясь этим совершенным телом, спящей женщины. В перерывах между полетами она пила приготовленное на тумбочке вино или дремала, совершенно игнорируя мои предложения выбраться куда-нибудь из квартиры.

Да и так, вроде бы все хорошо — и кухня у нее боярская, и бар круглосуточно, и делать ничего не надо — ешь, пей да отсыпайся. Так поломит иногда от постоянного натиска жизни, от «энергии», которая у нее бьет через край в желании «жить здесь и сейчас». Не то что это очень уж глупо, но зачем? Стремительная и помешанная на сексе она не вписывалась ни в одну из известных мне теорий вечных отношений между мужчиной и женщиной.

Так, одноклассник, моряк, избороздил не только все моря и океаны, но и не пропустил ни одного борделя. После приличного возлияния, он вещал приятелям свою теорию цветовой дифференциации грудных наконечников в зависимости от среды проживания особ прекрасного пола. По его теории цвет грудных окончаний: молоко, кофе с молоком и черное кофе, как и цвет кожи, зависит от активности солнца в местах проживания. На базе его богатой статистики от экватора до Мурманска, выходило, что чем севернее проживает дама сердца и как следствие бледнее ее наконечники, тем больше женщина просит. Аня, несмотря на цвет, типичной для средней полосы России, в похотливом энтузиазме просила слишком много. Конечно, она знает в совершенстве искусство нежности, ласки. Но за границы дозволенного в отношениях нужно бороться. Крайности всегда плохи. Хорош — баланс. Мы прибавим к подобному сексу нечто трезвое, рациональное, думал я. Мы обязательно обретем гармонию. Иначе эти ласки доведут меня до ранней могилы.

Проснувшись, она обворожительно улыбнулась, медленно, тихо, обещающе—зазывно провела двумя руками по моей груди и еще ниже в места, которые давно бы пора оставить в покое. Аня, перемещая голову вдоль моего тела, внимательно наблюдала за реакцией, искоса всматриваясь в мои глаза. Вот если бы в них она прочитала, что меня уже выжали по максимуму. У меня болели даже те мышцы, о существовании которых я даже не подозревал. Я приподнялся, чтобы поцеловать и прошептать ей на ушко что-то типа: «Мальчикам иногда нужен выходной или эй, я от тебя уже без сил» — я еще не решил, что именно. Но не успел, она уже приступила к изыскам. Как реагировать — было непонятно, я замешкался, но все-таки позволил. После очередного минета, от меня уже ждали работы, а не заботы о моем здоровье. Поцеловав ее в губы, вновь дал слабину, а она, радостно отдаваясь и лаская, отдала приказ:

— Действуй! Закаленный боец! Ты еще можешь!

— «Круто...» — подумал я и немного приуныл.

— Давай! — гаркнула она свирепо, как сержант на плацу.

Черт меня дернул отозваться:

— Есть, сэр. Раз, два!

Мне в данной ситуации, как поставщику женского удовольствия, отступать уже было некуда. Я подчинился и старался как мог. Но делал это как-то автоматически, без фантазии, без чувства. Механические фрикции, распространяющиеся в упругой среде... Наконец, демон во плоти метнулся вперед, как развернувшаяся пружина и издал низкий, горловой рык.

Сказать, что Анне все это нравилось — ничего не сказать. Ее генетически заложенная нутряная сущность была счастлива, была счастлива до одурения. Она рыдает от изнеможения, «выдержав» хоккейную команду. Я же, услышав очередную джазовую композицию подумал: «А здоровый я мужчина!» Но слишком устал, чтобы испытывать хоть какие-то эмоции по поводу чужого счастья. На какое-то мгновение я перестаю содрогаться, накатывает изнеможение. Что это усталость разума или это усталость организма? А может и то и другое сразу. Я делаю последнюю конвульсию и пытаюсь отползти. Но чувствую, вышло как-то нелепо и особенно жалко.

Я поднял глаза на Аню, которая наблюдала за мной с терпеливым, слегка насмешливым (да, вот ты какой: мда...) выражением лица:

— Боюсь нас перехвалить. Но я бы сказала — это было почти шедеврально. «Почти» — вставляю для следующих наших подвигов.

— Хорошая работа, сержант. Тебе полагается медаль, — может вызову у нее хотя бы легкое уважение, как к человеку, который вдруг выжил — и ещё шутит.

После чего следует, как всегда, разбор полетов. Она мужественно делится планами покорить «дистанцию» в одиннадцать раз, намекая на команду футбольную. В чем-то она права, тогда подумал я, у женщин «верхний предел», в отличие от мужчин, определяется врожденной чувствительностью и эластичностью вагины. Понимаю, чтобы быть с ней надо терпеть. Знаю, она опять пойдёт вразнос. Ярко. Без стыда. Без пощады.

Так продолжалось три недели. Хотя мы были одного возраста, кроме секса мы редко находили темы для разговора. Ничего особенно не рассказывали друг другу о себе. Аня радовалась тишине, ведь экскурсии (зимой ей часто приходилось подменять заболевших сотрудниц), работа на микрофон в условиях интенсивного городского шума, вопросы экскурсантов к концу недели утомляли её. Только выпивали, занимались сексом, чуть-чуть спали и снова и снова им занимались. Аня оказалась девушкой исключительно для искусных плотских утех.

Я уже прикидывал как сорваться с крючка, который с каждым днем впивался в меня все глубже. И поставить точку в отношениях. Так можно удивить свою подругу сексом в новом необычном месте. Например, в таком, чтобы ей не понравилось. Или проделать подобное непотребство уже в спальне. Если честно, я уже был готов на такое. Аня, возможно, также подозревала, что к чему. Ее желание вновь и вновь отдаваться доселе неизвестному, будоражащему и полу-животному сексу, мне казалось, немного утихало. А может и пройдет? Хорошо бы. Но сомнения еще оставались, неприглядная альтернатива заключалась в том — нам так и не удалось найти здоровый и достаточный уровень близости.

Мой план наконец был осуществлен, хотя и не совсем так, как я себе представлял, и уж точно не так, как бы мне хотелось.

В субботу утром я проснулся под звуки музыки, доносящегося из кухни, оттуда же пахло свежим кофе. Я открыл глаза и осторожно, оперевшись на локти, поднялся с подушки. Голова раскалывалась. Утро было невеселым. И не только потому, что похмельным. Видимо, кто-то ночью жестко экспериментировал в постели. Со стыдом я вспомнил последние — когда она всё заводила и заводила меня. Показывая, в каких позах мы должны заняться этим на балконе.

Я перевел взгляд на передвижной столик. Три пустые бутылки: две из-под вина и «столичной». Две тарелки: с фруктами и нарезками. Два бокала. Оба пустые. На дне одной из бутылок вина мне что-то померещилось. Я застонал, с трудом встал и проследовал на кухню.

— Боже, как ты паршиво выглядишь! — воскликнула Анна энергичным голосом. — Тебе надо выпить кофе.

Я с трудом кивнул и протянул вперед руку. Анна, уже одевшаяся и причесанная с улыбкой протянула мне чашку. Она, уже за три недели ко мне привыкшая, уютно устроилась у меня в руке. Несмотря на то, что ночью она уложила две бутылки вина, девушка выглядела отдохнувшей и посвежевшей, от нее пахло мимозой. От ее красоты мне становилось еще тоскливее. «Секс делает женщину красивее, а мужчину...» — вспомнил я слова Анны. Взгляд мой скользнул вниз: по легкому животику — круглому, молочному, скатному; по собственным мятым трусам. Я слегка подрагивающей рукой почесал небритый подбородок. Да, надо признать, что я не только выглядел паршиво, я себя и чувствую точно так же. Ладно, как говорится, уж какой есть.

— Я выйду, куплю круассанов, — сказала Анна. — Может быть, примешь пока душ?

Она часто спускалась в пекарню и минут через пятнадцать приносила разнообразную выпечку к завтраку и сласти. Я осторожно кивнул. Коротко. Без эмоций.

— Да, сержант. Пора оправиться. Прибуду к завтраку в десять ноль-ноль по Гринвичу. Или по Фаренгейту? Ну, ты я думаю поняла, — и, не дожидаясь ответа, повернулся и прошлепал босиком в ванную, не выпуская из рук спасительный кофе.

В ванной я порезался бритвой и теперь промокал салфеткой кровавые следы на подбородке.

— Я был ранен в бою, — твердо сказал я на кухне, увидев, что она смотрит на мои порезы, — носилок не надо. Прикрой меня, сестра. Думаю, сегодня сбежать в самоволку.

— Держись, мой герой, я с тобой! — ответила она в тон, передавая мне круассан. Анна подозрительно долго задержала на мне взгляд, по-видимому почувствовав произошедшую во мне перемену. Немудрено, теперь вместо приятного пассивного парня рядом с ней был раздражительный резкий мужчина в последней стадии опьянения.

— Я тут подумала, — произнесла она уже другим тоном, — может действительно выберемся куда-нибудь на воздух, как ты и предлагал.

Подозрительно мирное выражение ее лица как-то не вязалось с ее образом в моей голове. Я почувствовал новый приступ головной боли, но где-то в подсознании, борясь с остатками похмелья, вызрело решение:

— Ораниенбаум. Вот наше спасение, сержант.

— Я не против. Давненько я не вводила туда войска туристов, — как-то быстро согласилась она.

— Надеюсь, ты не забудешь прицепить свои боевые медали на стратегические места.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Она улыбнулась, не знаю, может, и я натянул на лицо оскал.

— Неплохо, солдат. Быстро ты пришел в себя, — она благосклонно кивнула и скомандовала, — на сборы пять минут. И это приказ. Вперед, герой, время пошло.

Так мы поехали в Ораниенбаум, небольшой городок под Питером, название которого переводится как «померанцевое дерево».

Зима в том году была на удивление теплая, без снега. Хоть Новый год отодвигай.

Гуляя по парку, мы забрели на безлюдную аллею бывших катальных горок. С моря дул легкий ветер, с серого неба изредка моросил дождик. Трава в такую питерскую погоду становилась изумрудной, что подчеркивало величие выстроившихся в два ряда елей.

Колючие верхушки елей пронзали и весело разгоняли темные тучки, деликатно таявшие в своде небес. Эта чудесная картина казалась нарисованной акварельной краской, причем небесный художник не поскупился на все оттенки зеленого цвета, особенно там, где трава смыкалась с лесом. Такое обилие зелени зимой походило на неожиданную встречу с весной или сказкой. Все дышало в эту предновогоднюю пору хвоей и праздником. Я почувствовал, как прочищается голова, постоянно тяжелая в городе с его промозглой зимой.

Мелкая морось сменилась легким дождем. Ели, обрамлявшие узкое вытянутое поле, промокли и зябко ежились. Каким прелестным местом стал бы Питер — мокрый, серый, с сквозняками в парадных, если бы кто-нибудь догадался завернуть кран воды с небес! Я почувствовал ту особую питерскую сырость, которая поднимается от земли и постепенно пропитывает все тело, награждая ревматизмом и бронхитом. Я стал озираться в поисках укрытия.

Аня, смеясь, сбежала с гаревой дорожки и забралась под одну из ёлок. Там она оказалась еще прекрасней, как редкостная птица в своем родном лесу. Я, догнав ее, примостился рядом. Расстегнув молнию на куртке, прижался к ней всем телом и укутал ее подкладом. Мы неторопливо целовались.

После каждого долгого поцелуя я спрашивал ее голосом Морозко:

— Тепло ли тебе девица, тепло ли тебе красная?

— Ой, Морозко, очень х-х-холодно!.. Так замерзла, — между поцелуями подыгрывала Аня.

Я, припомнив свой план, решил пошутить от обратного, что как будто именно я — женщина:

— А я потёк, внизу у меня все горячо.

— Что хочешь пошалить прямо здесь? — поинтересовалась она, и глаза, обведенные ярко-синими тенями, блеснули от любопытства.

— Почему нет, это чудо слиться с этой безлюдной идиллией, — переведя взгляд с Ани на этот великолепный ландшафт.

— Как ты себе это представляешь?

— Ну вы ведь знаете, как сейчас говорят. Если что, речь уже идет об ордене, сержант.

— Колготки и штанишки не хочется снимать, — раздумывая, сказала Аня, но при этом, поёжившись от холода, как всегда твердо отдала приказ:

— Раздевайся!

Я в предвкушении от симбиоза окружающей красоты и орального чувственного общения, ожидая от такого слияния чего-то необычного, опустил брюки, обнажив нечто, что уже не помещалось в обычные рамки. Аня обхватила мое богатство холодными руками. Я, оперевшись на ель и подняв голову вверх, стал рассматривать колыхания макушек померанцевых древ, дабы не смущать коленопреклоненную женщину. Надо бы украсить игрушкой эту вершину. То ли ёлочную, то ли свою.

Так я с совершенно иррациональным ощущением триумфа оказался вовлечен в агрессивное наблюдение за падением лучшего «образца современной женщины».

«Я, наверное, какой-то особенный!» — подумалось мне. Очень довольный первой за все время наших отношений победой. Чистая, красивая победа, над тёмными силами доминирования. Казалось, ее переполняла благодарность и меньшее, что она могла для меня сделать — это пойти на такую оргию, как секс в публичном месте.

И с улыбкой триумфатора на лице нетерпеливо ожидал нового чувственного волшебства...

Как гром среди ясного неба прозвучали слова Ани:

— Одевайся. Руки у меня уже согрелись.

Смеясь, со словами: «Тепло, Морозушка! Тепло батюшка!», она выбежала на гаревую дорожку, где, как назло, появились непонятно откуда взявшиеся, интеллигентного вида старушки. Остановившись, они почему-то разом повернулись ко мне, приоткрыв от шокирующего вида рты. Мне с трудом удалось привести в порядок выпиравшую часть тела. Резво перебирая ножонками, выскочил на дорогу, надеясь, что они не разглядели моей ополоумевшей физиономии и вряд ли сумеют внятно описать полиции особые приметы проникшего в парк маньяка.

Я, молча, проводил Аню до дверей и не остался, сославшись на усталость. Анна задумчиво взглянула на меня. Наверное потому, что я забыл пошутить.

Аня предложила забавный способ расстаться со мной. Ее шаг оказался довольно жестоким. Когда речь идёт о чувствах, издевательские насмешки неуместны. Я посмотрел правде в глаза: наши отношения — это как американские горки, которые именно в Ораниенбауме и Америке назывались «русскими». Именно на них она захотела закончить поездку, прежде чем ее стошнит. А то, что оставалось там, за спиной — искусная любовь и ласки, унижение и даже в какой-то мере глумление закончилось. Я был не рад такому развитию событий. Особенно тому, как меня забавно с юмором вывели из этих токсичных отношений. Унизительно? Да. Изощренно? Да. Смешно? Наверное. Случайно? Вряд ли!