Возвращение

Пора уже дать имя крысе: приходит сюда каждый вечер, усики целятся в мою сторону. Пусть будет Ёршик. Во-первых, это точно он, а не она: выпуклые тестикулы, розовеющие в основании хвоста, огромны. Во-вторых, всё те же усики — настырные и жёсткие — источают колючесть даже с нескольких метров. Ёршик мне нравится, славный парень, наверное, какая-то врождённая аристократичная деликатность не позволяет ему просто взять, да и сожрать мякоть моего лица (не сомневаюсь, однажды он так и поступит). Если он и подъест меня, то наверняка перед пиршеством познакомится со мной поближе; возможно, представит меня всей своей семье. Нисколько не удивлюсь, если вдруг окажется, что Ёршик — местный крысиный принц.

В подвале, вероятно, тепло и сыро, не могу внятно утверждать даже такие обыденные факты, поскольку с некоторых пор определённость меня покинула. Вещи, прежде казавшиеся крайне сложными, теперь кажутся предельно простыми. Оказалось, например, что жить и быть проще пареной репы, было бы желание. И наоборот. То, что раньше было азбукой, теперь находится выше (ниже, левее, правее и проч.) моего понимания. Я всегда полагал, что смерть легка и мимолётна, как секунда. Бац — и тебя нет. Однако после умирания, когда я скукожился до точки зрения и кучки гнили, мне пришлось засомневаться во всём, и даже вездесущая гравитация теперь играет со мной в прятки. Пройтись вдоль стены обычным человеческим шагом — задача почти невыполнимая. Зато могу летать туда-сюда, как мотылёк. Иногда из-за всей этой неопределённости накатывает ярость. Хочется устроить инквизицию словам — моим единственным и назойливыми спутникам. Бесят вертлявые «почти», «вероятно», «наверное», «пожалуй», «возможно», «наверняка», «кажется». Я бы выбил из этих слов зубы-буквы, если б мог. Если хочешь что-то сказать, говори как есть, без ужимок, а если не можешь сказать — молчи. К сожалению, молчать невыносимо даже в одиночестве.

Подвал пытается стать уютной метафорой: убежище, укрытие, укромное место. Уголок. Впрочем, претензии подвала вполне обоснованы. Железная музыка, звучащая снаружи, очень страшна: калёная какофония взрывов, сирен и выстрелов. Но ещё страшнее моя память. Она похожа на трёхглавого змея. Одна голова здесь, две снаружи. С внешней стороны дверей меня караулит мой прежний я, он не может сюда проникнуть. Он в сговоре с моим будущим я, который тоже где-то там. Моя роковая ошибка состояла в том, что прострелил только одну голову. Если подвал решил стать моим покровителем, то я теперешний не возражаю. Я бы не хотел оказаться вне стен, потолка и пола; за подвальным периметром орудуют воспоминания. Они меня не пощадят. Но я в подвал их не пущу. И подвал не пустит, он почему-то на моей стороне. Обойдусь без открытых пространств под открытым небом, уж увольте. Артерии труб, пронизывающие бетонное мясо здания, гудят удушливыми потоками, кольца сжимаются. Ну и ладно, пусть: в тесноте да не в обиде. Небо из серого потолка с облаками из потёков меня вполне устраивает. Эстетически этот потолок ничуть не слабее вечного покоя Левитана. Иногда здесь капают ржавые дожди; весной и летом появляется плесень; пауки плетут серые сети.

Времена идут так же понуро, как и прежде. Живые частенько устраивали из подвала проходной двор. Кого здесь только не было. Дети, наркоманы, любовники, музыканты, бомжи. Дезертиры и солдаты, маньяки и жертвы. Сумасшедший сношал мёртвую кошку. Приходил и поэт. Он мучился вот этим:

«На что похожи ваши рожи
И ваши мысли, господа?
Улыбки приторно-отхожи,
И...»

...трататата-тратата. Четвертная строка так и не уродилась. Наверное, не удалось найти рифму к слову «господа». Прыщавый поэт трагически выкурил сигаретку и вышел вон. Я несколько раз пытался завершить катрен, но, увы, интереса не хватило. Чтобы стать поэтом, надо уметь молиться, если не богу, то хотя бы самому себе, а я бесконечно далёк от подобных занятий. Скучно.

Но одна подвальная гостья мне очень-очень запомнилась. Это была роженица. После долгой канонады она приползла сюда. Уши кровоточили, лицо бледнее побелки. Она не сдавалась, цепкие руки яростно царапали пол. Когда женщина тужилась, оформляя очередную вброшенность в мир, Ёршик и его братья попытались сожрать младенца. Видимо, в тот час им хотелось свежего мяса. Зрелище не для слабонервных: мать истошно орёт, живой комочек вываливается наружу, а хвостатая стая уже вгрызается в пуповину и ошмётки плаценты. Мне пришлось вмешаться, хотя обычно не вмешиваюсь ни во что, только наблюдаю. Не то чтобы я пожалел несчастную, совсем нет. Просто было мучительно громко. Если в подвале и есть что-то хорошее помимо четырёхстенного забвения, так это сумеречная тишина. Ещё было неловко за Ёршика и сотоварищей — они проявили уж какую-то совсем чрезмерную кровожадность (впрочем, упрекать крыс в людоедстве бессмысленно, они же крысы, а не бабочки). А ещё я подумал, что никто не заслуживает того, чтобы его сожрали заживо сразу после первого вдоха, ведь никакого преступного намерения в том, чтобы родиться, нет и быть не может. Понятно, что эта трафаретная мысль была рефлекторной попыткой облагородить мои мотивы. Если же судить себя честно, то нельзя не признать, что я защищал исключительно собственный покой. Моя тень выступила из тёмного угла и пригрозила Ёршику берцовой костью. Он тут же ретировался, его собратья последовали за ним. Женщине повезло: она меня в упор не видела (предполагаю, что лицезреть неприкаянных могут лишь некоторые животные). Младенец тоже ничего не видел: он только жмурился и пищал. Через несколько часов их нашёл мужчина. Очевидно, это был отец. Он истово целовал грязного новорождённого и обнимал бредившую мать. Если когда-нибудь попросят описать человеческое счастье, то его отчаянные глаза станут моим эталоном.

Однажды сюда спустился какой-то ангел, пытавшийся меня разговорить. Я отмалчивался, диалога не получалось, и тогда он начал нести чушь. Монолог получился нудным и утомительным. Ангел вещал о том, что подвальное заточение дано мне на покаяние, и что моё сердце должно погрузиться в неутешное рыдание. Страдания и кровавый пот приведут к искуплению. Дескать, прощается всё, и даже моё то самое. Крылатый ритор вообще был беспардонно дидактичен и напирал на различные формы должествования. Якобы я должен воспринимать этот подвал как временную гостиницу, а не как последний приют, что после долгих мытарств мне всё-таки позволят вернуться в небесное отечество, откуда я родом, и что меня спасут смирение и кротость, и что через борьбу с собственной злобой я пройду по мрачной юдоли, и что я должен непрестанно помнить о высшей благости и высшем милосердии... и так далее, и тому подобное. Когда же я устал выслушивать излияния и рассказал о том, как крысы чуть не сожрали родившегося мальчика (он ведь такой же безгрешный ангелочек, как и ты, подумай на досуге о его судьбе), поучения прекратились. Ангел помолчал, а потом куда-то делся. Наверное, улетел проповедовать в прочие места. Больше я его не видел, скучать не буду.

Прошлой зимой Ёршик тоже умер, но он, в отличие от меня, выйти из подвала не побоялся. Наоборот. Он даже как-то быстро-быстро отсюда убежал. А вот по нему скучаю, он был славным парнем. Наверное, крысиный принц не нашёл в себе сил на то, чтобы остаться здесь. Моё «внутри» — это его «снаружи», ведь он-то свою краткую жизнь провёл взаперти со мной, в подвале. И память его наверняка такая же страшная, как и моя. Или ещё страшнее. Возможно, Ёршик хотел забыть и меня, и младенца. Он так и не успел нами полакомиться. Его деткам я разрешил поиграть с моими костями, но им это быстро наскучило. Мне жаль: через весну-другую они тоже меня покинут.

Надеюсь, что если меня приговорят к новой жизни, то это случится очень нескоро. Желательно, чтобы никогда. Подвал выдержит любой срок, его могучие стены кажутся несокрушимыми. Более того, я чувствую, как постепенно он уходит вниз, в самые глубины земляной плоти. Погружается словно бетонный батискаф. Даже если наверху города и континенты разорвутся в пыль, в труху, здесь будет тихо, как на дне океана. Я буду стоять в своём уголке и смотреть, как по серому потолку подвала плывут потекшие облака, очарованные безмолвием. Электрический свет не нужен, я и так всё прекрасно вижу. Ещё мне бы очень хотелось, чтобы солнце как можно дольше не сжигало нашу планетку. Не надо красных гигантов, не надо обугленных орбит. Пусть все оставят всех в покое. Пока вертится земля, будет продолжаться и подвал, из которого ни за что не выйду. Здесь мой дом, и только это имеет для меня значение.