развязочки

ЛЕТИ

Партэния, по-моему... Та самая служанка с горбом от стирки тог, увязшая в помоях заднего двора Миноса. Забавно, ведь ее руки помнят розовую пену дельфийских бань — о, боги, как короток век этих нимф, поющих своими мокрыми телами на мраморном полу горячих терм.
С ее-то шамкающих причитаний об изувеченных тяжелых перьях да странных записей в расходной книге и началось мое знакомство с тем, по чьей прихоти я потерял покой. 
Он заглядывал в мою лавку каждый раз, как восковая мера наполнялась до краев; готовил свои смеси и возвращался снова, рассказывая шепотом о невероятном настоящем там, за зеркальной перспективой небесной синевы. Говорил со мной как никто больше на этом проклятом острове — на языке свободного человека. Он отравил меня с первого слова. Столько песка просыпалось с тех пор, но и сегодня, трусливо подпирая двери, я часами рассматриваю его безумные чертежи и задыхаюсь от страшных чеканных слов — лучше стать жертвой собственных идей, чем сдохнуть в рабстве чьих-то привилегий. 
И сын у него был такой же... Да что с моей памятью... Как же его звали? Ах да, конечно — Дедал.

БЕГИ

И ведь не абы где, а городок в аббатстве Фульда...
Матерь божья, здесь же святоши за триста лет отмолили каждый угол да осенили каждый амбар за водяными мельницами. Старцы сказывали, что бенедиктинцы во дни оны перекрестили на этих землях всё и всех, и даже валуны на разрушенном мосту в придачу. С тех пор местные тем и славятся, что вопиют осанну от зари до зари, чем бы они ни были заняты — будь то капеллан, разжигающий свечи на пасхальном канделябре, или возничий, застрявший до ночи на переправе и вынужденный оттого плестись за обозом со смердящими бычьими шкурами. Соль в том, что и счастливый патер, и безродный горемыка при этом беспрестанно воздевают руки и славословят небеса. Сдается мне, сторожевому на валу потешно зреть, как от безысходности и вони возничему приходится промеж молитв выпрастывать желудок прямиком с подводы — ora et labora или как там еще у них...
Кто бы мог подумать, что это место окажется логовом плутов. Бесьи проделки, не иначе.

В общем, бургграф отказался платить по счетам, сиречь облапошил меня на сотню гульденов. Лукаво косясь на разжиревшего советника с таким же упитанным омоньером под брюхом, бургграф сдобрил отказ проповедью о бескорыстии, да еще приплел в укор какого-то Левита с волшебством и магами. Воистину, подлый ум начетников...
Они выпроводили меня из ратуши, едва скрывая ухмылки.
На улице местные так и вовсе позабыли о приличиях — я шагал к переправе под глумливые смешки и гогот горожан. Ладно, хоть не швыряли камни. Последним отсмеялся башенный страж, с грохотом опустивший герсу за моей спиной. Следом опустилась ночь.
И я подумал было, что на этом мытарства закончились, ан нет — меня обобрали на левом берегу, раздев донага и стянув шоссы вслед за башмаками. Веселясь, эти висельники разглядывали при свете факела поживу: скребли на фибуле мерцающие в огне рубины, перетряхивали кошель да примеряли по очереди мой бархатный плащ. Я ползал вокруг них в темноте, на ощупь подбирая лохмотья, которые мне бросили взамен, и прислушивался к говору, похожему на стук колотушки по пивному жбану — говор племен с северных болот. Поди, пришлые ловцы журавлей. А, может, и фризы с островов — дикое отребье, у которых «moin» на все случаи жизни...
Собирая во тьме обноски, я вдруг коснулся пальцами... святые угодники... ну надо же, ублюдки не забрали дудку!
М-да, премерзкий городишко. Не зря-таки аббаты избавились от него за мешок серебра.
М-да...
Мне недурственно попортили вечер, а это, пожалуй, похуже будет, чем испоганить человеку жизнь. С переломанной судьбой еще можно смириться косо-криво, а вот загубленный вечер — этого уже никак не вернуть.
Поэтому вернусь я. 
Затыкайте уши.

Назавтра, когда их будущее захлебнется в Везере, я, босый и все еще ряженый в отрепья, пойду под мертвящий гул набата до старого разрушенного моста и, выждав ночи в развалинах, пошагаю дальше, дальше, дальше до крошечной прогалины в буковой роще, где возле манящего костра меня терпеливо ждут пройдоха-карлик, его жуткий говорящий ворон в огромной клетке да черноокая египтянка с тяжелыми смоляными власами, не знающими отродясь ни платка, ни повязки, отчего ее непременно поколотят однажды в сих благочестивых землях, да ведь поди ж вразуми эту шалую...

• Ora et labora — «Молись и работай», девиз ордена бенедиктинцев.
• Омоньер — кожаный мешочек для денег, прикреплявшийся к поясу.
• Фризы — германоязычный народ, проживающий в Нидерландах и Германии.
• Гамельн был продан Минденскому епископству в 1259 году за 500 марок серебра. Это событие вызвало бунт среди горожан.

ПЕЙ

Ну да, кафе на Театральной... 
Десять ступенек вниз и ты в плену кофейных дымок. Немного сна в улыбке официанта — который час он грезит чаевыми, уткнувшись локтем в пуф банкетки возле бара. Не дрейфь, халдей, твоя фортуна сегодня сменит курс, расхохотавшись пьяной цифрой моего заказа. 
Я начну пить. О, да, я начну пить. Тащи свой «балвени». Восторженно шепчи про четверть века в тубе. Коробку забери, ведь я не жлоб, подаришь детям вместе с тем, что я оставлю под твоим лживым счетом. 
Одним глотком построю мост воспоминаний. Мозаика кафе рассыплется на пазлы. Останется наш столик на двоих. Немой хранитель всех моих скелетов... резной свидетель шепота прикосновений... смеха... слез... истерик... в кофейной гуще заживо схороненных надежд.