Зов Топи (II часть)
Часть 2: Осада. Принятие.
Стемнело, а Мика ещё не добрался до избушки. Он остановился, снова закурил, оперевшись на лыжные палки. Задрав голову, смотрел в небо, что проглядывало сквозь лохматые еловые макушки.
Оно было чёрно-синим, как чернила на бланке коронера. На том самом, где он ставил подпись. «Согласовано». Словно ему нужно было это разрешение — разрешить им быть мёртвыми. Словно его подпись была последним, что их касалось в этом мире.
Как много людей тогда пытались разделить с ним боль, которую он не хотел делить ни с кем. Их слова, их взгляды, их тихие пожатия плеча — всё это было попыткой залезть в ту единственную рану, которая ещё была по-настоящему его. И он ненавидел их за это. И ненавидел себя за эту ненависть.
Он швырнул окурок в снег, где тот с шипением угас. Тишина вокруг была настолько полной, что в ушах начал звучать белый шум — тот самый, что стоял в его голове с того дня. Он тронулся с места, заставляя ноги двигаться. Впереди, в кромешной темноте уже угадывался силуэт избушки. Не дом. Не убежище. Просто следующая точка на карте его одиночества.
И вдруг Мика почувствовал, что темнота вокруг стала гуще, осязаемее. Она стала самостоятельной, живой и дышащей. Из неё выступили тени. Незримым конвоем они двигались параллельно лыжне.
Они не бежали, не крались. Они шли, но их лапы не проваливались в снег. Они шли поверх наста, как призраки, оставляя за собой только лёгкую рябь, будто по снегу прошло невидимое тепло. Держали строй — полумесяц, рога которого были направлены вперёд, словно сгребали его к невидимой цели.
Стая. Мика почувствовал напряжение, наэлектризованность в морозном воздухе. И увидел огни. Десять-пятнадцать пар волчьих глаз. Холодных, ледяных точек, вспыхивающих и пропадающих.
Он замер. Огни тоже застыли. Бежать не было смысла. Убежать от волчьей стаи не способен никто. Время текло, совпадая с ударами взволнованного сердца, но ничего не происходило. Огни мерцали недалеко, но не удалялись и не приближались. Мика двинулся дальше, сопровождаемый призрачным эскортом.
Впереди замаячил силуэт избушки. Непроизвольно Мика ускорился. Напряжение сдавило грудь тисками, дыхание стало рваным, захлёбывающимся первобытным ужасом, нагнетавшимся с каждой секундой. Он прибавил ходу, заработал палками. Включился в игру.
Стая почувствовала сдвиг. Ожила. Полумесяц изменил форму, заострился и начал сжиматься, всё ещё оставляя добыче щель, тот самый крохотный, зловеще реальный шанс.
Мика рванул. Лыжи свистели по насту, палки вонзались в снег. Он не бежал — он убегал. А с флангов, молча и стремительно, уже неслась на него тёмная лавина из глаз и бесчувственных тел, подгоняя, загоняя, направляя прямиком к порогу.
Дверь захлопнулась с глухим, финальным стуком. Мика прислонился к ней спиной, чувствуя, как дрожь от бега сменяется глубокой, рвущейся изнутри дрожью адреналинового спада. Он ждал. Ударов в дверь, скрежета когтей по стене, воя.
Была только тишина. Совершенная, густая, давящая. Она звенела в ушах.
Он сделал шаг вперёд, к заиндевевшему оконцу. Подошёл, растёр стекло рукавицей. Снаружи — чистое лунное сияние на нетронутом снегу. Ни ям, ни борозд. Ни одного отпечатка от лап, которые только что гнали его до самого порога. Как будто стая состояла не из тел, а из одних теней и глаз.
И это было страшнее всего. Но он чувствовал — они не ушли. Они отступили. Оставили его в этой деревянной коробке, зная, что ему некуда бежать.
Он сбросил рюкзак, снял куртку. Руки сами выполняли привычные действия: растопить печь, вскипятить воду в котелке. Ритуал выживания. Но теперь каждый звук — треск полена, шипение воды — отдавался внутри него дрожью.
Он сел за стол, где лежали контракт и пачка денег. Всё это превратилось в бутафорию, в реквизит из другой, уже несуществующей жизни. Он был здесь не по контракту. Его загнали. И теперь держали в клетке.
Он поднял голову. Темнота в углах избы казалась ему плотнее, чем снаружи. В ней что-то шевельнулось. Он резко повернулся. Ничего. Только скрип старых балок.
Это нервы, — сказал себе Мика. Это усталость.
Но в глубине души, там, где жила холодная пустота, прорезалась новая, отчётливая мысль: ему не выйти.
Он попытался записать всё в блокнот, который вёз для отчёта. Вывел: «Мясо не замерзает. Следы — только визуальные. Они не оставляют отпечатков.» Буквы начали расплываться, чернила впитались в бумагу, оставив чистую страницу. Он отложил ручку. Через минуту он взглянул снова. На бумаге, ровным почерком, которого у него не было, было написано: «Второе. Ты здесь, потому что должен быть здесь. Как и он.» Мика смял лист и швырнул в печь. Бумага не загорелась. Она лежала на углях нетронутой, и слова на ней светились тусклым синим светом, пока он не отвернулся.
На следующий день случилась метель. Снег повалил так густо, что мир за окном растворился. Белая муть сожрала силуэты деревьев, небо. Осталось только белое шипение за стеклом и стены, которые вдруг стали тесными, как склеп.
Мика попробовал приоткрыть дверь. Пришлось упереться плечом — снежная куча снаружи сопротивлялась, как живая. Он протиснулся в щель, лицом в ледяную колючую пелену. Видимость — ноль. Отправиться куда-либо было не просто глупо — невозможно.
Мика захлопнул дверь, отряхиваясь. Вернулся к столу. Машинально потянулся к телефону. Нет сети. Радиоприёмник — только шипение, как эхо метели. Интернет, связь, голоса других людей — всё это было отрезано.
Оставался только стук маятника старых настенных часов да вой ветра в трубе.
Ветра ли? На секунду ему показалось, что к бездушному завыванию примешивается многоголосый вой. Не просто шум стихии, а стройный, призывный напев, прорезающий звук метели. Он замер, вслушиваясь. И вой стих. Осталось только шипение снега по крыше. Или ему почудилось?
Метель делала своё дело. Она запечатывала его здесь не на день — на столько, на сколько захочет. А снаружи, в этой белой мгле, ждали они. Мика не видел, но чувствовал их присутствие кожей. Они были здесь. Рядом.
Он сел, глядя на пламя в печи. Осада сменилась карантином. Лес, стая, угроза — всё это было там. А здесь, внутри, остался только он. И его мысли, которые теперь, в полной тишине и изоляции, начинали звучать слишком громко и слишком чётко. В них проскальзывали обрывки того, о чём он не смел думать. То, что он с такой тщательностью запечатывал глубоко, но что продолжало бурлить, не находя выхода.
И Мике скоро стало казаться, что метель воет не снаружи. Она воет у него в голове. И рано или поздно она заметёт последние ориентиры внутри него. А то, что бурлит, найдёт слабое место.
И рванёт.
К вечеру метель не утихала, а, казалось, набрала новую, яростную силу. Мика достал из рюкзака сухпаёк, разогрел на печке. Поужинал механически, почти не ощущая вкуса. Он жевал, глядя перед собой.
Он не планировал задерживаться здесь дольше пары дней. Расследование, отчёт. Всё должно было быть чётко и быстро. Как всегда. Теперь эти планы казались наивными, детскими, как если бы он, готовясь к шторму, взял с собой только зонтик.
Он отложил пустую тарелку. Тиканье часов, вой ветра, его собственное дыхание — всё это сплелось в один назойливый, монотонный гул. Время в избушке текло иначе. Оно не двигалось вперёд. Оно зависло, как снежинка в потоке холодного воздуха, бесконечно кружась на одном месте.
Он встал, подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. Холод обжёг разгорячённую мыслями кожу. А потом пролез глубже. Под кожу, к самым костям, заставив сердце сжаться от внезапной, точечной боли.
Мика медленно отстранился. И поднял взгляд.
Прямо напротив, в самом эпицентре белой ярости метели, стоял огромный чёрный волк. Он стоял в полном вакууме. Ни одна шерстинка не шелохнулась под рвущим ветром. Ни одна снежинка не оседала на его шкуру — она была чёрной дырой, втягивающей и прикрытой невидимым куполом.
Но главное были глаза. Не светящиеся точки, а глубокие колодцы, в которые Мика проваливался. И в них он увидел не волка. Он увидел себя.
Маленького. Испуганного. Держащего в руках снежное сердце, которое ломалось и разлеталось на десятки осколков. А за спиной у того мальчика — свет фар. Слепящий. Неумолимый. Убивающий.
Это было не воспоминание. Это было признание, вырванное из него и выставленное на всеобщее обозрение этой тварью. Волк не рычал. Он просто показывал. Смотри. Вот кто ты. Вот с чем ты пришёл.
Мика отпрянул от окна и кинулся к двери. Схватил винтовку, распахнул дверь и выскочил наружу.
Метель ударила в лицо. Снег забивал глаза.
— Где ты, тварь?! — закричал он, но ветер тут же унёс слова.
Он услышал вой. Чёткий, протяжный, зовущий. Вскинул винтовку. Крутился на месте, целился в белую пелену. Никого.
Волк исчез. Словно его и не было. Словно это был только образ, посланный метелью.
Мика постоял ещё минуту, пока холод не сковал пальцы. Потом развернулся и зашёл обратно. Захлопнул дверь. Поставил винтовку к стене.
Его ярость кончилась ничем. Он вышел сразиться, а сражаться было не с кем. Только с белым шумом в голове и за окном.
Он посмотрел на винтовку у стены, на контракт. Всё это было для мира, который остался там, за метелью, за горем, за жизнью, которой не стало. Здесь были другие правила. Правила Топи. И он их, наконец, понял.
Он вернулся в избу. В её тепло, с углами, полными теней и шорохов. Он лёг на пол, возле печи, скрючившись, подтянув ноги к груди, как в детстве, ища в этой позе защиты и успокоения. Смотрел на огонь, пока глаза не слиплись под тяжестью сна.
Засыпая, он слышал вой. Или зов. Он уже не мог разобрать. В вой метели вплетался детский смех. Всё кружилось, мешалось, и из этой мешанины всплывал голос жены: «Мика, здесь так темно...» И снова вой, словно зов. Пора.
Мика проснулся от ощущения, что рука его маленькой дочери лежит в его ладони. Он сжал пальцы — там было пусто и холодно.
Он перевернулся на спину, раскинул руки. Свет пробивался сквозь заиндевевшее стекло. Метель почти стихла. В голове была стеклянная, безжалостная ясность. Пора.
Мика поднялся, подошёл к столу. Взял пачку денег. Бумага была прохладной. Он приоткрыл дверцу печи, где тлели последние угли.
Швырнул пачку внутрь.
Огонь вздохнул, ожил, с жадным треском обнял купюры, на миг окрасив стены багровым отсветом.
Мика, не оглядываясь, вышел прочь. Воздух был ледяной и чистый. Снег слепил. На опушке, в тени от деревьев, стояли они. Не прятались. Ждали. Десять-пятнадцать теней с холодными точками глаз.
Мика медленно снял с шеи шерстяной шарф — тот самый, что связала ему жена в первую их зиму. Повесил его на скобу у двери. Последняя связь с тем миром. Залог, что он не вернётся.
Надел лыжи, взял палки и пошёл. К Топи. Туда, откуда всё началось. Он шёл ровно, не оглядываясь на избушку. Снег хрустел под лыжами.
Тени в лесу тронулись с места. Они шли не рядом, а точно впереди и сзади его собственных лыж, как будто всегда были их невидимой частью. Единое целое.
Последнее, что он видел, прежде чем чаща сомкнулась за его спиной — столб дыма из трубы его избушки, тонкий и прямой, как свеча. Его последний след в этом мире. Потом — только белый свет, чёрные стволы и тихий шелест многих лап по снегу, уводящий его вглубь, к месту, где законы людей, боли и времени больше не имели силы. Остался только закон Топи. И он стал его частью.