Общество слепых

Ничего и никому я не сказал на работе, придет время дядя Боря и сам все узнает. Узнает и скажет, — эх... недооценили парня. И все остальные поймут, что я не такая уж свинья. Но будет уже поздно. Скорей всего меня уволят. Причин вполне достаточно. Приставал к иностранцам, не выполняет требования руководства, еще и туберкулёзник до кучи... последнее не соответствует действительности, но как говорилось в том анекдоте — осадок то остался... Или как сказал мой бывший шеф, — нет фактов, включи фантазию.

Я вспомнил, какими последними словами награждали дамы из бухгалтерии сына Горшка и представил, что все это сейчас пережевывается за закрытыми дверьми кабинетов, но уже в мой адрес.

У меня в папке лежал дубликат опровержения, и если... вернее, когда Горшок отклонит мою статью с извинениями, я передам второй экземпляр Инге Карловне. Не напечатают, я поеду в театр Современник и лично буду просить прощения у Анны К. Если к тому времени у меня не отберут удостоверение. Тогда буду просто стоять у входа и ждать когда она выйдет после спектакля или репетиции. Вот в таком возбужденном состоянии я доработал до конца дня и сбежал домой сразу после шести вечера.

 

*** 

 

Ровно в одиннадцать мы с Дашей стояли в центре Ленинградского вокзала и ждали Сашку и Марину. Я подумал, что Дарья была единственным человеком, которому я смог бы рассказать о своих мытарствах и пожалуй единственным, чьей реакции я боялся больше всего.

Перед отъездом на вокзал мы часа три не вылезали из постели, я чувствовал себя совершенно изможденным и счастливым. Мы стояли обнявшись и я не хотел отпускать Дашу ни на секунду. Она все время поджимала ноги и делала вид что не может стоять без моей помощи.

— Даш, мне тяжело.

— Привыкай, со мной нелегко будет.

Я сказал, что готов ко всему.

— Ты вот всегда и на все сразу соглашаешься или только со мной? А я ведь могу тебе поверить и что тогда... если приручил, значит будешь в ответе.

— Даша, меня могут уволить.

— За что?

— Ну, допустим меня уволят. И я пойду работать... скажем... — я оглянулся, в поисках поддержки от пространства, — на железную дорогу.

— Кем?

— Не знаю. Шпалы укладывать.

— Ты? И шпалы?

— Думаешь, мне слабо?

— Ты хочешь узнать, останусь ли я с тобой?

Я кивнул.

— Я останусь. Мне не важно, кем ты работаешь. Мне все равно, поедешь ли ты в свою загранку, или станешь укладывать шпалы, меня мало волнует сколько ты будешь зарабатывать... шучу. Мне хотелось бы чтобы ты зарабатывал много. Очень, очень много, — хищно добавила Даша и рассмеялась.

Мы встречаемся уже почти три месяца, а я до сих пор не могу понять когда она шутит, а когда нет. Но ведь и я недостаточно откровенен. Я решил приоткрыть завесу тайны, так как уже написал опровержение и возможно Даша не будет меня осуждать за слабость.

— Даша, это действительно может случиться. И я должен тебя предупредить. Я вляпался в одну историю... в общем, я написал статью... там факты подтасованы. На этой статье настаивал партком. Ну и мне обещали кое-что взамен... Вернее, не то чтобы что-то конкретное обещали... Короче, я поступил подло с одним человеком...

Я сбился и выдохнул не зная, как продолжить. Даша смотрела на меня широко раскрыв глаза. Она провела рукой по моей щеке и я почувствовал как меня накрыла невыносимая грусть и сами собой навернулись слезы. Я шмыгнул носом и отвел взгляд.

— Ты знаешь, я ценю конечно. Но это ведь не сегодня произошло? — спросила Даша. 

— Нет, не сегодня.

— Андрей, между нами не должно быть никаких тайн, никаких недомолвок, понимаешь? Если тебе нужна помощь, просто скажи. Я всегда тебе помогу.

Мне никто никогда не говорил ничего подобного. Нет, не так... Мне много раз говорили нечто подобное. Но я никогда не чувствовал такой искренности в словах. Тем более я хотел, чтобы именно этот человек произнес именно эти слова. И вот, на тебе! Совпало! Я закрыл глаза, отыскал губами ее губы и мы долго целовались под гимн «Город над вольной Невой».

 

Глава 10

Три рассказа о правде.

 

Вагонная романтика накрыла меня сразу, как только я вошел в наше уютное купе. Я был настроен провести выходные в компании любимой девушки и друзей, и отключиться от всех проблем. Неприятные мысли остались на перроне, в февральской слякоти. Здесь, в теплом вагоне им не было места. Купе выглядел вызывающе шикарно.

— Я не знал что у тебя кореш в МИДе работает.

— Он не кореш, просто знакомый. Но такие вопросы по звонку может решить. На «стрелу» всегда есть бронь, просто многие об этом не знают.

 

Как вскоре выяснилось, спать никто из нас четверых не собирался всю ночь. В этом нам должны были посодействовать предусмотрительно прихваченные Сашей две бутылки вина и пол литра коньяка. Первые пару часов мы пили, говорили о всякой ерунде и меня действительно отпустили проблемы последних дней. Но часам к двум ночи, когда в вагоне стало совсем тихо и мы вынуждены были разговаривать вполголоса, чтобы не тревожить соседей, мысли мои вернулись снова. Я стал терять нить разговора, невпопад отвечал на вопросы или вовсе отключался, думая о своем. Меня меньше волновали мои собственные проблемы, нежели то, что я по слабоволию или из страха пошел на поводу у Горшка. В этот момент Саша полушепотом спорил с Мариной по поводу какой-то ерунды и я услышал лишь обрывок его фразы.

— Вот скажи... совесть у тебя есть?

— Кстати, насчет совести... — перебил я Сашку.

— Что?

Мне вдруг захотелось узнать, какие скелеты спрятаны в шкафах у моих друзей. Может мне не стоит быть таким строгим по отношению к себе? Возможно это успокоит меня, да и время за разговором пролетит быстрей.

— Предлагаю игру, — сказал я. — Каждому из нас было однажды стыдно... по разным причинам. Не важно, мелкий это проступок или что-то серьезное. Но если человек способен испытывать угрызения совести, раскаивается... значит ли это что он заслуживает прощения... ну, даже просто понимания? Как думаете?

— Однозначно, — отозвалась Даша. — Если человеку в душе неприятно за то, что он совершил какую-то несправедливость, значит у него точно есть совесть. И его можно простить. Он и так испытывает... не знаю как сказать... разочарование собой.

— Даш, подожди, он какую-то игру предложил, — сказала Марина.

— Да Андрон... что за игра?

— Ну, это не игра... скорей откровенный разговор. Давайте каждый сейчас расскажет свою историю, любую... когда вам было стыдно... или вы считаете, что вам должно было быть стыдно за что-то. И дайте оценку... допустим, я совершил то-то и то-то и вроде как по общественным меркам я повел себя как подонок и чмо, но мне не стыдно. Или наоборот...

— Брат, я не понял... должно было или реально было стыдно...

— Да это же понятно, — сказала Даша, — он имеет в виду что не всегда человек испытывает это чувство, например если совершил что-то из мести или по независящим от него причинам... из страха, из ненависти... ну, не знаю... и ему не стыдно, он считает что поступил правильно.

— Это другое, — ответил Саша, — из ненависти можно убить, например. На войне люди убиваю друг друга, они что должны каждый раз спрашивать свою совесть и получать разрешение на убийство?

— Конечно. Не ты дал эту жизнь, не ты вправе ее и забирать.

— Ну и что это будет за война тогда?

— Я вообще против всякой войны, — ответила Дарья.

На минуту воцарилось молчание, которое я списывал на то, что мои собеседники рылись в памяти и решали, какую историю можно придать огласке, а о чем лучше промолчать.

— Ладно, кто первый? — спросила Марина.

— Ну давайте я, раз уж это моя идея.

— Вот это правильно, брат. Инициатива наказуема.

Я собрался с мыслями, подумал с чего лучше начать, что опустить, чтобы не грузить моих слушателей лишней информацией а передать суть. 

— Я про детство расскажу. Вообще, это уже не детство, мне тогда семнадцать было. После школы через ДОСААФ я попал в Тулу, там лагерь был военно-спортивный. Строевая, с вышки прыгали с парашютом, даже стрельбы были пару раз.

— Я все твои истории про этот лагерь слышал, — Саня разлил вино по стаканам.

— Эту ты точно не слышал.

— Да пусть уже расскажет, не мешай ему.

— Я второе или третье лето туда ездил, почти все мы были знакомы... не суть. Тот год был последним, как раз я десятый класс закончил.

— Да не тяни ты резину, Андрон. Мы поняли уже...

— Я просто хочу чтобы вы поняли, мне кажется что детали важны. Если вы не хотите, можем закрыть эту тему.

— Хотим, хотим...

— В тот год к нам в казарму определили пацана одного, он был довольно странный. Брюки клеш носил, на них была вышивка, я точно не помню... цветы вроде какие-то или узор. И он еще носил длинные волосы и такие нитки на руках, типа браслетов или что-то в этом роде. Мы его называли хиппи.

— Может, он голубой был? — спросил Сашка.

— Не знаю... не думаю... это не важно. Просто он был странный и вел себя странно. Он был не такой как мы все, в общем. Хотя мы тоже слушали тогда и Битлов и Дорз... много всякой музыки и естественно говорили об этом постоянно. И курили тайком понятное дело. Но этот чувак, он был еще и отбитый какой-то...

— Это как?

— Ну так, он мог забить и на зарядку вообще не пойти или на стрельбы. Говорил, мол я пацифист и в гробу видел эту вашу строевую подготовку.

— Как он вообще туда попал? — спросила Марина.

— Точно не знаю. Говорили, что он предков достал и они его в военный лагерь отправили, на перевоспитание. Ну так вот... он значит не ходит никуда, загорает на крыше когда мы на плацу маршируем или в каптерке спит. Пацанов начало это бесить и мы договорились после отбоя устроить ему экзекуцию. Мы его разбудили посреди ночи, связали... кляп в рот и в туалет отволокли, посадили на стул и привязали. Ну, побили немного...

— Ты тоже?

— Ну, я особо не бил, но... участвовал во всем этом. Он сидит на стуле, морда у него разбита мы все вокруг стоим... Нас человек двенадцать, уже и сами не понимаем, нахрена его в сортир притащили... плана не было. Хотели наказать и проучить, а как... до конца не понимали. Ну и давай ему каждый претензии в лицо выписывать... какого хера ты не ходишь на зарядку, на плац... типа тебе больше всех надо и все в таком духе. Ну и тут кто-то предложил его подстричь... Принесли ножницы, стали волосы резать. Он мычит, плачет, башкой крутит...

— Ты тоже его стриг? — спросила Даша.

— Да. Я не хотел сначала, но мне кто-то сунул в руку ножницы, давай мол... или ты не участвуешь? Или тебе не западло, когда вот это вот чмо загорает, в то время как ты плац шлифуешь... ну и я отрезал у него несколько прядей. И знаете, когда я его стриг, даже в раж вошел... мне захотелось больше оттяпать. И я предложил его наголо побрить. Притащили станок, намылили ему голову и начали брить. Станок тупой, всю голову ему изрезали... он даже и не плакал, смотрел на нас как затравленный зверь. В глазах и страх и ненависть одновременно... И тут я с ним встретился взглядом и мне стало так херово, что захотелось свалить из сортира. Но я стоял и не мог с места сойти. Пацаны притащили его клеш расшитый, разорвали, бросили на пол и кто-то предложил помочиться на брюки. Начали ссать на его порванные штаны, а потом кто-то из ребят и на самого парня пописал.

— А ты?

— Нет... Я уже пожалел, что вообще участвовал в этом дерьме, но и уйти я не мог... иначе меня бы связали и рядом на стул посадили. Я струсил, проще говоря. 

— А что дальше?

— Я весь месяц в лагере чувствовал себя так, как будто это меня обрили и обоссали. Парень этот ходил потом и на строевую и на стрельбы. Но ни с кем вообще не разговаривал... Вообще. Я один раз подошел к нему, хотел сказать что-нибудь по-дружески, но он на меня так посмотрел, что я передумал... в общем, мне до сих пор стыдно и неприятно вспоминать тот эпизод. Я часто представлял себе, как будто я тогда за него впрягся, что нас побили обоих, что я не сдрейфил, не дал его в обиду. Вот таким героем я себя видел... хотел видеть. Но ведь на самом деле все было не так. Мы просто были стадом, и от парня этого требовали того же. Побили, побрили, унижали... но он так не стал одним из нас, хотя и топал по плацу вместе с нами.

Поезд плавно катил нас сквозь ночь. В купе было тихо, только позвякивали подстаканники на столике.