Афганская петля (рассказ в двух частях)

(рассказ в двух частях)

Всё началось в тот день, когда я обнаружил в своём почтовом ящике странное письмо. На конверте не было ни адреса, ни фамилии. «Информации с вороний хер» - сказал бы мой шеф. Обычный белый конверт, в каких принято одаривать именинников дензнаками. Или открытками, если именинник вам менее ценен и дорог. По долгу службы мне положено быть любопытным, поэтому я вскрыл конверт и увидел сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Развернул послание и прочитал написанный от руки текст, расположенный прямо по центру белого поля - «Не сегодня». Либо чья-то дурацкая шутка, либо просто ошиблись адресом.

Я оставил письмо сверху на ящике и вышел из подъезда.

 

На улице загибался, но все еще продолжал свирепствовать март, старательно вымазывая весенней грязью тротуары и загоняя холодный воздух за воротники, в рукава и под подолы пальто. Прохожие ёжатся не столько от холода, сколько от потасканного вида, которым погода наградила улицы города. Солнце безуспешно пытается пробиться через толчею облаков. Несмотря на это в сером от влаги воздухе ощущается скорое пришествие похабницы весны.

Навстречу мне, суетливо обходя лужи и неумело держась на высоких каблуках, двигалось совершенно юное создание. При всей своей молодости, оно обладало довольно развитыми вторичными признаками, скачущими под кофточкой при каждом неуверенном шаге.

Когда я проходил мимо девицы, рядом с ней остановился автомобиль, опустилось тонированное стекло, и я увидел сидящего за рулём грузного дядьку. Мне показалось, что на пальце мужика блеснуло кольцо.

- Эй, девушка!

Я не стал оборачиваться, чтобы увидеть – сядет она или нет. Услышал только, как хлопнула дверца машины.

Вот спрашивается, почему я не умею знакомиться на улице? Казалось бы, чего проще. Только крикнул – Эй, девушка! – и она уже сидит рядом с тобой в салоне авто. Ну, или идёт рядом, держась за руку.  

Я вспомнил про письмо. Подумал что это, скорее всего тайная любовная переписка, по ошибке оказавшаяся в моем ящике. Представил себе несчастных голубков, у которых «сегодня» не сложилось.

Обычно я не придаю значения случайностям, но в этот раз что-то подсказывало - письмо оказалось в моих руках совсем не по воле случая. Я воспринял его как некий знак. Ведь у меня самого на личном фронте не складывалось ни вчера, ни позавчера… ни в прошлом месяце. Честно говоря, у меня давно не было постоянных отношений и с этим надо было что-то делать.

Оказавшись на работе, я практически сразу забыл и о своём одиночестве и о письме. 

 

***

Удавка затягивалась, пока не лишила меня возможности свободно дышать, двигаться. А я не могу без движения, не привык. Не привык плыть по течению безвольным бревном, мне нужно обязательно против стремнины. Или поперёк.

А вот у них устоялось. Ороговело, набрало прочность и приняло форму восьми разделов двух сотен и ещё четырех параграфов. Со временем это нагромождение букв стало для меня собранием глосс. Я вглядывался в строки, и не видел за ними образов, не мог различать слова.

Доведенный до отчаяния уже не боится ничего, он даже не против увидеть своё будущее. Это я о себе. Почему в третьем лице? Да потому что последнюю неделю сплю в этом заброшенном доме. Потому что не хочется верить, что это я. Благо – здесь хотя бы тепло. И комаров нет. Впрочем – вторая новость менее приятная: лето заканчивается. А это значит, что мне нужно искать другое место для ночлега.

На этой продавленной кровати наверняка упивались любовью. И убивали любовью - стоит только прислушаться, как жалобно пищат под матрасом истерзанные струны.

Несколько фотографий, которые я отыскал на чердаке, теперь стоят на буфете. Рамки я купил пару дней назад на блошином рынке. Господи, сколько там было народу… И не побоялся же выйти на свет божий!

Зато теперь фотографии не падают в пыльные ловушки между стеной и мебелью и мне не приходится всякий раз лезть под шифоньер, рыская пальцами по грязному полу.

Я не знаю этих людей. На фотографиях одна и та же пара, но в разные периоды жизни. Улыбки – вот что заставило меня оставить эти снимки. Судя по всему, период между съемкой лет пять, не больше. Но разница колоссальна. Линия или правильней сказать парабола губ одна и та же, вот только значения разные. Нет, это вам не математика. Это не поддаётся дурацким правилам и простой логике. Логики тут нет. И не ищите…

Существует такое понятие – алгебра высказываний. Высказывания могут быть истинными и ложными. Могут содержать лишь частицу истины и очень много лжи… или наоборот. Всё дело в пропорции. Ха-ха… очень удобно…

Глядя на более старую фотографию, я ощущаю некую динамику. Кажется, что их губы всё ещё находятся в движении, они могут растягиваться в улыбке до бесконечности. На более поздней всё иначе. Им стоило невероятных усилий, чтобы достичь, или хотя бы приблизиться к оригиналу. Но по сути, это больше напоминало оскал нежели улыбку.

Я изучаю…

Стараюсь понять…

Благо, никто не пытается мне помешать. Не ставит ловушек… впрочем, ловушки есть.

Они везде…

На каждом сантиметре дощатого пола, за каждым углом… под обоями…

Весь дом состоит из ловушек, но я уже не боюсь. Это совершенно другой мир, существующий отдельно. Меня даже клопы не кусают. У нас мораторий. Я не давлю тараканов и пауков, не бегаю по дому с мухобойкой, а они дают мне спокойно жить. Может быть именно поэтому я не чувствую присутствия комаров… значит, лето еще твёрдо стоит на ногах, а не заваливается, выпячивая на всеобщее обозрение свой желто-зеленый прелый бок.

Поживём ещё…

 

***

 

Для меня слово «дежурство» сродни романтике. С девяти утра и на сутки. Жена, правда, не оценила – сбежала через два года. Я её понимаю – адово терпение на грани ежедневного душевного суицида. Постоянная дуэль: кому из нас двоих будет хуже, кто кому сделает больней. Ей стало невыносимо, мне безразлично. Она простилась с ожиданиями, я с бытом. Взамен мы оба получили свободу вероисповедания в своих безбожных ипостасях. Правда, романтики не осталось, да и нужда в ней потерялась по дороге.

Дверь в курилку приоткрывается, и я вижу рыжую шевелюру Щавелева.

- Паша, дуй вниз, там машина ждёт. Ограбление на Зелёном!

- Щавель, ты со мной поедешь?

Щавель машет рукой и скрывается за дверью.

Ограбление – это здорово. За последнее время раскрываемость сильно упала. Не из-за того, что работаем плохо, а потому что по некоторым показателям преступность снизилась. Но начальство недовольно, им раскрываемость нужна. А где её взять? На областном совещании так и сказали – «Очень низкие показатели по убийствам». А нету их. Хоть сам иди и убивай!

 

Мы были на месте через десять минут. Сразу взяли двух идиотов в паре кварталов от места происшествия. Кретины. Рванули у дамы сумку и дёру. И надо же было им до соседнего дома добежать и в подъезд занырнуть. Стоят на площадке и курят. И сумочка на них.

И дела-то нет как такового, писанина одна. Я уже и забыл, когда привлекал осведомителей, с людьми работал…

Табельное ношу последнее время не потому, что по инструкции положено, а больше для острастки и по привычке. Хотя пугать стало некого, но привычка осталась. Нам много чего по службе положено. На каждый выезд обязательно собака, к примеру. А нахера мне собака, если еду по вызову «драка в пельменной»?

Да и романтика пропала… нету той самой романтики. Раскрываемости нет, потому что нет преступности, а романтики… потому что… остыл я, охладел к работе из-за которой с женой разбежались. А теперь и жены у меня нет.

 

Ровно через сутки, когда возвращался с дежурства домой, я снова обнаружил в своём почтовом ящике вчерашнее письмо. Недолго думая разорвал конверт и выкинул в мусоропровод.

Прошло несколько дней, я почти уже забыл о письме, но первого апреля опять держал в руке конверт без адреса. Хотел выбросить, но что-то меня внезапно удержало. Развернул и осмотрел листок со всех сторон. Та же плотная бумага, тот же почерк. И одно единственное слово по центру листа - «Сегодня».

На этот раз я уже не думал о голубках и их несостоявшемся свидании. Скорее всего, это первоапрельская шутка. И письма эти все-таки для меня. Предыдущее письмо должно было лишь подогреть мой интерес а сегодняшнее подвести черту. Теперь только оставалось выяснить, кто этот анонимный шутник.

Я взял письмо с собой на службу и сунул в верхний ящик стола. В течение дня постоянно в мыслях возвращался к нему, выдвигал ящик, вчитывался в каждую букву, рассматривал со всех сторон. Нюхал. Обзывал себя мысленно кретином и снова прятал письмо в стол. И весь день ждал подвоха. Но ничего не произошло.

Впрочем, чего я ожидал? В ментовке всегда было туговато с юмором, особенно у оперов. Вскоре версия с первоапрельской шуткой была отметена в ходе моего маленького расследования. Дело в том, что в эпизоде появились новые факты.

Думаю, не будет неожиданностью, если я скажу, что на следующий день увидел новый конверт. Знаете, какое было содержание на этот раз? Догадываетесь. Правильно. Посередине листа красовалось одно единственное слово – «Вчера».

Вот тут мне стало не по себе. Это уже не было похоже на любовное послание. Это была констатация свершившегося действия.

Странное ощущение, как будто я не успел запрыгнуть в полуночную электричку и теперь буду до утра валяться на холодной лавке сумрачной незнакомой станции. Я был настолько взволнован, что даже вернулся в квартиру и прихватил свой табельный «Макаров», хотя у меня был выходной. Да, вы не ошиблись… дни были настолько рутинными и спокойными, что я порой забывал сдать оружие уходя с работы.

Но сегодня что-то было не так. Может я испугался?Чёрт, так и есть. Непонятно с чего… ведь конкретно со мной ничего не произошло. А если и произошло, то согласно скудному тексту письма, случилось это еще вчера.

Я решил, что вечером обязательно установлю наблюдение на лестничной площадке. Идиоты-шутники, как и преступники должны быть наказуемы.

Повеяло давно забытой романтикой.

 

***

Меня буквально обложили. Я был напуган, даже сказал себе, что это будет в последний раз. Поклялся, глядя на себя в зеркало. Всё слишком далеко зашло и на какое-то время мне придётся залечь на самое дно… туда, где совсем нет света. У меня на примете есть такое местечко, настоящая глубинная яма. Буду лежать тихо, как сом и ни на какой «квок» меня не выманишь.

А ведь холодком повеяло, когда вся свора прошла мимо меня. Так близко, что я заметил, как отражается свет луны от козырька ментовской фуражки. Тёмный, тусклый свет.

Я почти достиг совершенства. Втягиваю носом воздух и чувствую, как ноздри щекочет запах сгоревшего масла и пороха. Их теперь каждую неделю гоняют на полигон. Зашевелились, мусора. Владение оружием снова выходит на первый план. Становится нужным… или модным… да, именно модным. Им говорят: Ты в обойме, чувак! Ты гоняешься за серийным…

Если протяну руку, то смогу дотронуться до одного из них, настолько они близко.

- Он сюда побежал, - шепотом сказал один, тот что пониже ростом.

- Саня, давай на второй этаж, а ты на входе.

Слышу, как топочут по коридору их тяжелые ботинки, кожей чувствую пыль, кружащуюся за ними и оседающую на пол.  

Они не знают про боковой выход через приямок. Уйти для меня – раз плюнуть, но я продолжаю стоять, наслаждаюсь леденящим, почти животным страхом. Внутри каждого живёт желание быть загнанным в угол, просто не каждый способен это признать.

Хватит… мне пора уходить. Считаю про себя до пяти и делаю пять беззвучных шагов назад.

В темноту.

Один…

Два…

Три…

Четыре…

…

 

***

Выходной не сложился, меня подобрали, когда я выходил из подъезда.

- Ну, Пашка, началась весёлая жизнь. Поехали!

- Что там? – спрашиваю, протискиваясь на заднее сидение «десятки».

- Какой-то скот девчонку порезал.

- Ого!

Ехали недолго, всего пару кварталов от моего дома. Видимо, поэтому Щавель и зарулил ко мне.

- Куда едем?

- К гаражам.

Я показывал дорогу.

- Влево давай, там двор перерыт.

- Ну и ебеня у тебя…

- У нас у всех ебеня.

 

Собственно говоря, девчонку не просто порезали. У неё отсутствовала голова и пальцы рук. Эксперт-криминалист установил время смерти, а вот возможную причину смог определить только после того, как нашли голову. Её отыскали в мусорном баке, у ворот кооператива. Голова и пальцы были завёрнуты в бумагу, какую обычно используют для упаковки подарков. Светло жёлтая бумага и небольшой фиолетовый бант сверху.

- Стильно, – сказал следователь.

Щавель наклоняется к самому моему уху:

- Интересно, в протоколе это будет?

Я поморщился. Щавель на дух не переносит нашего нового следака, считает его выскочкой… но мне все равно.  

- Наличие полулунных ссадин на подбородке… округлые мелкие кровоподтёки…  смерть наступила вследствие механической асфиксии… - бубнит криминалист.

После статического и динамического осмотра, фото и видео съемки, сопровождения трупа в морг мы возвращаемся в отделение. 

 

Шеф на взводе, как подружейная собака. Мы таимся словно вальдшнепы в зарослях орешника. И взлететь не можем и бежать страшно. А в нашем случае ещё и некуда. Поэтому сидим и слушаем, испытываем угрызения совести. Как будто это наших рук дело.

- Никаких следов преступник не оставил. Ни орудия убийства, ни слюны… даже спермы нет, хотя жертва подверглась изнасилованию. Свидетелей тоже нет. Никто ничего не слышал… А ведь убийство произошло именно там, возле гаражей… прямо там он труп и оставил. В тот двор три дюжины окон… значит… квартир двадцать на ту сторону смотрит. А у нас с вами никаких зацепок. Смахивает на конкретный висяк. Какие будут предложения?

Предложения были самые обычные: пошерстить по знакомым, выяснить, не было ли врагов, не связана ли убитая с криминальными структурами…

Работы много и как следствие - минимум времени для личной жизни. Впрочем, меня это с недавних пор совершенно не заботило. Романтика появилась, вот это здорово.

Я сидел, слушал, поддакивал, и всё время думал о письме. Загадочное «Вчера» в белом конверте уравновешивало и дополняло сегодняшнюю экспозицию. Но я решил промолчать, иначе чего доброго сойду за мистика. Попробую сначала сам разобраться.

 

***

Много споров вокруг того, что лучше - лето или весна. Я и сам толком не знаю. Весной только самые смелые надевают короткие юбки, показывают животики и подставляют голые руки под первые лучи. Но в этом есть какая-то робость.

Невинная.

Настоящая.

Как первая любовь.

Летом всё меняется. Они уже испытывают жажду, превращаются в самок, течных сучек… Взрослые, заматеревшие и потные… знающие себе цену, но продающиеся по дешёвке. К концу дня их волосы пахнут псиной. Их бёдра лоснятся.

 

Вспоминаю, как всё началось.

Это было скорее спонтанно, без подготовки. Я даже не задавался мыслью, какие правила будут в этой игре, какой в итоге получится рисунок на карте города. А это важно… Зорро оставил бы свой инициал. Я не Зорро, у меня будет свой знак.

Этот знак я придумал позже, уже летом.

В начале весны всё было по-другому, не было ещё заброшенного дома, не было фотографий… ничего не было.

Все это появилось уже потом, летом…

А тогда…

Воздух был горячим. А металл гаражей превратил его в кипящий свинец. Совсем не было похоже на весну.

Ха! Мне просто захотелось немного прохлады. Совсем чуть-чуть… Было опасно и на все про все меньше получаса. Но я успел… Меня могли увидеть из окон и это заставляло мое сердце гонять кровь с бешеной скоростью. Я все успел, даже оформить витрину…

Вы скажете, что жёлтый плохо сочетается с фиолетовым? Готов поспорить, тут главное соблюсти пропорцию. Не больше двадцати процентов. Если вы правильно всё сделали, будет смотреться вполне гармонично.

Можете мне поверить.

Я не вру.

 

***

Я пришёл на работу опухшим от недосыпа. Шутка ли, половину ночи просидеть на лестничной площадке, поджидая неизвестного осведомителя. А возможно и преступника. А возможно я слишком много работаю и у меня с головой не всё в порядке.

 

Врагов у девчонки не было, сумрачных знакомых тоже. Ни наркоты, ни синьки. Ничего.

Следствие по делу об убийстве заползло в тупик, мы снова стали культивировать ловлю гопников и внедрять новые методы по пресечению локальных побоищ в городских автопоилках.

Город заметно притих и лишь иногда пузырился болотными газами, давая понять: Всё нормально, процесс гниения донного ила продолжается. Надышавшись знакомым с детства метаном, горожане понемногу успокоились. Писем я больше не получал и начал забывать о том, что меня так напугало в начале апреля.

 

А сразу после майских я стоял возле своего почтового ящика, и держал в дрожащей руке чёртов конверт.  

На этот раз послание не ограничивалось только описанием времени действия. «Понедельник. Альбина» - вот что я прочёл в письме.

Этот конверт лежал у меня в столе несколько дней, но ничего не происходило. Во вторник я уже было подумал, что напрасно придавал значение письму. А в среду утром, в начале десятого, когда сдавал смену, у меня в кабинете задребезжал телефон.

- Дежурный по городу капитан Ефремов слушает.

Звонил участковый с одной из окраин.

- Что там у вас?

- Убийство. Ребята с дежурной части уже здесь, они ближе всех были. Отсекли периметр и вас ждут.

Объявляю - «Опергруппа на выезд» и лечу вниз по лестнице.

 

Открытая местность сразу за полосой объездной дороги - всё как на ладони. Грунтовая артерия извиваясь, ползет к линии горизонта. Подгоняемая ветром, она оставляет за собой облака коричневой пыли. Май начал с того, что высушил почву и без того плотную. Глина, которая была здесь повсюду теперь напоминала кожуру грецкого ореха. Следы найти будет адски тяжело.

Мы с трудом пробились через толпу падальщиков всех мастей, начиная от журналистов и заканчивая местными зеваками.

На этот раз место действия было обставлено не так изыскано. Без подарочных наборов с головой и пальцами. На шее всё те же следы от удушения, попытка отрезать голову была, но убийцу, скорее всего, вспугнули. Совсем рядом трасса, может быть, он испугался света фар, или прохожих. Остаётся только гадать. Как и предполагалось - никаких следов вокруг. И никаких свидетелей. Рядом с трупом мы нашли два отрезанных пальца и обрывок серебристо-белой упаковочной бумаги.

- Одного пальца нет. Безымянного… занеси в протокол. Может ниточка будет…

- Может, собаки сожрали. Или куница… тут лес рядом.

Голос следователя выводит меня из оцепенения.

Выяснилось несколько подробностей, которые заставили меня похолодеть от ужаса. Жертву звали Альбина. И убита она была между девятью и десятью часами вечера понедельника.

 

***

Насколько я знаю, она замужем. Это наполнит наши короткие отношениям ядом пикантности.

Заканчивает в восемь и добирается домой через пустырь. Так короче.

Почти у самой школы есть старая деревянная беседка. Её бёдра перестали раскачиваться из стороны в сторону. Кокетство и грация остались там, на освещённой улице. Здесь она уже никого не призывает, оглядывается.

Затем ускоряет шаг.

Почти бежит, оставляя позади себя липкую дорожку страха. А я двигаюсь следом, слизывая эту вязкую патоку, её ужас… её предсмертный послед. Странно, почему она не кричит? Боится оказаться в нелепой ситуации?

«Что вы, женщина… Я только хотел спросить, как пройти в музей палеонтологии… планетарий, библиотеку» (возможны варианты, ха-ха).

Стараясь двигаться бесшумно, настигаю её на краю пустыря. Чтобы оглушить, пришлось ударить несколько раз.

Мне всегда хотелось, чтобы участница спектакля была в сознании. Когда нибудь я научусь.

Не сегодня.

Сегодняшний вечер по-своему переломный. Я устал от обыденности.

Пропал азарт.

Адреналин недостаточно вспенивает кровь.

По этому поводу нынче небольшой траур… и чуть-чуть золота… совсем немного.

Голову и пальцы я заворачиваю в бумагу и оставляю на деревянном столике по центру беседки.

Это место я выбрал не случайно.

Ещё одна точка, которая придаст моему рисунку почти законченный вид.

Петля бесконечности - вот что они увидят на карте – афганская лента… Эвклидово пространство умноженное на два.

Жизнь и Смерть будут находиться в одной плоскости.