Общество слепых

Это все, что мне сказал Олег Дмитриевич в тот день. После этого он просто встал, попрощался и вышел. Горшок даже не стал добиваться от меня принципиального согласия. С одной стороны, он видимо полагал, что мой ответ очевиден. А с другой… с другой стороны, он просто лишил меня варианта и времени немного поартачиться, дать себя поуговаривать. Не могу сказать точно, дал ли я в тот момент согласие самому себе. Скорей всего нет, потому что я еще долго сидел в актовом зале, не смея вернуться в кабинет. Как я буду смотреть в глаза дяде Боре, отвечать на шутки Людочки и улыбаться. Они сразу поймут, что со мной определенно что-то не так. А со мной точно будет что-то не так!

Я был настолько подавлен, что прямиком из актового зала прокрался на наш этаж и абсолютно без всякого страха, словно я был под гипнозом, вошел в приемную Кислицина. Еще час назад я бы и близко не подошел к этой зловещей двери, а сейчас я просто толкнул ее, переступил порог и стоял перед Ингой Карловной, которая сверлила меня взглядом.

— Инга Карловна, мне кажется у меня грипп. Температура скорей всего. Я наверное сегодня поеду домой, отлежусь.

Спрут продолжала молча смотреть на меня поверх очков.

— Если будут какие-то... если вдруг я понадоблюсь... вы тогда...

Моя смелость улетучивалась так же быстро как словарный запас. Инга Карловна потеряла ко мне всякий интерес, резко сдвинула каретку и продолжила печатать.

Я молча ретировался, бесшумно прокрался мимо нашего кабинета, схватил куртку и выскочил на улицу.

 

***

 

Хорошо что мама все еще гостит у брата, скорей всего пробудет там до старого Нового года. Не будет лишних вопросов по поводу моего удрученного вида. Мне лучше действительно побыть одному и хорошенько подумать о предложении Горшка. Вернее, об ультиматуме, иначе я его не воспринимал. Хорошо, даже если это чертов ультиматум, я же могу не пойти на его условия! Послать Горшка подальше и уйти в отказ.

Но чем больше я об этом думал, тем отчетливей понимал, что выхода у меня нет. Мне даже совет спросить не у кого. Во-первых такие вещи посторонним людям лучше не озвучивать, меня друзья не поймут! Скажут, — ты что парень, реально допускаешь вариант участия в такой мерзости? Да и сам я уважать себя после этого не смогу.

Самое ужасное, Горшок не дал мне времени на раскачку. Я только сейчас понял, что он не называл никаких конкретных сроков! Сколько времени у меня есть в случае моего положительного ответа… Нет! Нет! Я еще ничего не решил, это просто предположение. Допустим, что маловероятно, я соглашусь. Когда статья должна пойти на подпись? Я январе? Через неделю? А может завтра?

Я посмотрел на телефонный аппарат. С минуты на минуту может раздаться звонок и я услышу в трубке голос Олега Дмитриевича, — привет, Андрюш… ну что, готово?

Может быть мне стоит самому набрать его номер в редакции, извиниться и отказаться. Что я на самом деле теряю? После минутного раздумья ответ был готов — все! Я теряю все! Он наверняка пойдет на то, чтобы слить меня в унитаз из отдела. Кто я для него? Никто! Я не родственник, не сват. Один его звонок и Кислицин с радостью устроит мне такие условия или отправит туда, откуда я сам захочу сбежать.

Телефон внезапно и мерзко затрещал, это было так неожиданно, что я вздрогнул. Началось!

— Андрей Палыч, ты как?

Это был дядя Боря. Он иногда дружески называл меня по отчеству, хотя я лет на двадцать был его моложе. Фоном в трубке были еле различимы вздохи Людмилы. Мне вдруг стало тепло на душе, как будто мне позвонил старый друг или родственник, с которым я вечность не виделся.

— Температурю, дядь Боря. Хреново мне что-то...

— Ты так сбежал быстро, зашел бы хоть.

— Да я вас заражать не хотел, мало ли... вдруг грипп.

— Я твой пирог съем тогда, не пропадать же добру.

— Ешь.

Мы поговорили минут пять, он спросил буду ли я брать больничный. Я передал привет Людочке, сказал, что скорей всего у меня просто ОРВИ или какая-нибудь однодневка, может от переохлаждения или от усталости.

 

***

 

Передо мной лежа атлас, мой единственный советчик в этой ситуации. Я раскрыл его наугад и мне выпала карта Берлина. С северо-запада по диагонали на юго-восток извивалась красная линия соприкосновения. И снова в который уже раз за последний год на память пришли воспоминания о нашей коммуналке, смерти папы и безумстве Рымаря. На этот раз видения были столь живыми, что мне показалось, словно я наяву чувствую запах его вонючих папирос. Мне стало немного не по себе. Слишком уж часто за последние пару лет я переживал эти дни, как будто памяти детства было мало места в моем житейском рюкзаке, и она рвала старую ткань и вываливалась наружу изо всех щелей.

Недалеко от пропускного пункта, соединяющего две части Берлина стоит обычный парень, солдат. Он достал сигарету. Прикурил, закрывая ладонью от ветра пляшущий огонек. Я могу спросить его мнение на это счет, почему бы и нет?

— Послушайте, эй служивый!

Парень повернулся в мою сторону и поднял руку, предупреждая меня. Дальше нельзя! Я послушно остановился и изобразил на лице кроткую улыбку.

— Вам чего?

— Скажите, вы считаете свою прессу правдивой? Они пишут правду о ГДР, как вы думаете?

Парень посмотрел по сторонам и сделал несколько шагов ко мне. Я предположил, что он боится быть услышанным своими сослуживцами или посторонними людьми. Точно так же как и нам, им не позволено говорить на улицах с иностранцами. Может я и ошибаюсь. Да, я действительно ошибся. Парень подошел ко мне, просто потому что хотел слышать меня лучше. Ветер был довольно сильным, вероятно от этого звенело в ушах.

— Вы из Восточного Берлина? Какой район?

— Я не из Берлина. Мой знакомый служил здесь после войны. Тогда еще не было стены и он смотрел на вашу часть города с вышки, через колючую проволоку. Ему казалось, что здесь никто не живет, ни единой души.

— Какая чушь!

— Согласен.

— Он воевал? Во второй мировой.

Я покачал головой.

— Нет, он просто сошел с ума и его увезли.

Парень усмехнулся.

— Похоже, ваш друг действительно заслуживал такой участи. Вы же видите, у нас тут жизнь бьет ключом. Так что вы хотели спросить?

— Я хотел узнать, насколько правдива ваша пресса, телевидение. Это не праздный вопрос, у меня довольно сложная ситуация. Я должен написать статью, но в ней нет ни капли правды. Кроме того, я могу навредить человеку. Верней, я просто уничтожу этого человека. Все что я буду писать о нем... о ней, это ложь.

Парень затянулся, выпустил тонкую струйку дыма.

— Сколько платят?

— Простите?

— Сколько платят за статью? Хорошо платят?

Я пожал плечами и сказал, что дело не в деньгах. Статья ровным счетом ничего не стоит, но я могу либо вылететь с работы, либо пойти на повышение.

— Знаешь что... месяц назад я дежурил на пункте пропуска. Не на этом, там... на юге, — парень указал рукой, — так вот... ваш парнишка, солдат... вдруг ни с того ни с сего бросил автомат и припустился в нашу сторону. Там метров двадцать нужно было бежать. Я слышал как они кричали друг другу, — стреляй, стреляй! Кто-то выстрелил и парень упал. Возможно, он даже не был знаком с убийцей. А может они были друзьями, тяжело сказать. Тот который стрелял наверняка получил знак отличия или звание. Я бы тоже хотел получить медаль или что-то вроде.

Солдат задумался. Он не заметил, как окурок начал обжигать его пальцы. Парень выматерился и зашвырнул бычок в траву. Я решил поспорить и высказать свою точку зрения:

— Понимаю, но это нетипичная ситуация. Люди в стрессе порой делаю такие вещи, о которых в обычной жизни будут жалеть. Я...

— Это был не стресс, приятель. Это была их ежедневная работа. А твоя ежедневная работа писать то, что тебе велят сверху. Так ведь? Ты же пишешь не о том, о чем тебе хочется писать и не то, что тебе неожиданно взбрело в голову. Поэтому ты и пришел сюда и задаешь мне свои идиотские вопросы. 

Разговор был окончен, я захлопнул атлас, но готов поклясться, что я еще мгновение после этого видел удаляющегося пограничника, его широкую спину, облаченную в зеленый армейский свитер.