Порядок слов | 5. Марк

Из лондонской квартиры Марк съехал еще в прошлом году, когда понял, что творческий отпуск затягивается. Сначала хотел снять студию в Илинге, но увидел на сайте объявление о продаже старой шиномонтажной мастерской и купил ее.

Мастерская находилась на западной окраине Кройдона. В фавелах – каждый раз поправляла его Лейла.

– С твоей машины колеса сняли сразу или все-таки дали припарковаться? – спросила она, узнав о переезде.

Но Марк был доволен. В неблагополучном пригороде, в котором даже днем считалось небезопасным просто пройти по улице, он чувствовал себя на своем месте.

– Королева в изгнании.

Вера редко позволяла себе иронизировать, но тогда эта шутка довольно четко описала его состояние. Сам бы он не смог сформулировать ощущение, когда понимаешь, что на значимую для игры фигуру ты уже не тянешь, юные, вооруженные плохими текстами, никого не боящиеся пешки теснят с доски, и надо отступить, чтобы или набраться сил и взять реванш, или затаиться на достаточно долгое время, чтобы о тебе все забыли. Впрочем, на последнее рассчитывать с Лейлой не приходилось. 

На ремонт ушло несколько месяцев. Рухлядь выбросили, полы наверху застелили ковролином, кирпичные стены выкрасили в белый. Самую большую комнату на втором этаже отделали под звукозапись. Внизу поставили старый кожаный диван и два стеллажа. Пусто и гулко. Там еще долго пахло свежим цементом, побелкой и, как нравилось Марку считать, домом.

Свой роллс-ройс Фантом Тони приходилось парковать рядом с бывшим гаражом, в котором все еще высились пирамиды старых шин.

– Коммивояжер-пресвитерианец, носит черный цилиндр, читает стихотворные заклятья, в каждом из которых есть строчка “а халва моя горька”. 

Тони все время снилась какая-то белиберда. Каждый свой сон он записывал и выкладывал в блог под названием “Сборник случайных сновидений”. Вел он этот блог анонимно, на какой-то неизвестной платформе и очень страдал, что не получает комментариев даже от ботов. 

– Больше ничего не снилось.

Он попытался раскачаться на стуле, но не рассчитал, тяжелая спинка перевесила, задние ножки заскользили, и если бы Марк вовремя не подставил ногу, Тони бы сгрохотал на бетонный пол.

***

Они никогда не были друзьями и вряд ли могли бы ими стать.

– Я заставлю тебя плакать, девочка, – предупредил его Тони перед самым их первым рэп-баттлом, и сдержал свое слово. 

Нужно было послушать Лейлу. 

– Позволь мне вмешаться в твой творческий процесс, дорогой.

От слов творческий процесс несло кипяченым молоком, а от нее самой – смесью красного и черного перца, гвоздикой и сандалом. Марк не выносил душные восточные мотивы ни в парфюме, ни в еде, ни тем более в текстах. Дуракам полработы не показывают, а Лейла никогда не была дураком. Узнав, что у него ушло меньше недели на подготовку (он никогда еще не чувствовал такого подъема), она потребовала, чтобы он прислал черновики.

– Если бы ты проявляла ко мне чуть больше внимания, то знала бы, что твой гений всегда пишет набело.

Казалось, вместе с черными бровями у нее изогнулся шикарный, выпрямленный очень талантливым хирургом, нос.

– Вот что, гений, – сказала она своим обычным шелестящим голосом, – Жду тексты завтра к полудню.

На любые попытки рулить им, особенно в самом начале их сотрудничества, Марк отвечал всегда одинаково:

– Ты мне не мамочка.

Это звучало двусмысленно – все были в курсе, что Лейла испытывала нежную страсть к молодым, накачанным плохими рифмами и тестостероном, талантам, и этой формулировкой он словно одновременно высмеивал ее и давал разрешение.

Ее реакция тоже каждый раз была одинаковой. Лейла смотрела на него с высоты своего баскетбольного роста и запускала руку ему за воротник рубашки. Чувствуя горячие пальцы на шее, он ждал, что ее острые, выкрашенные алым ногти вопьются в кожу, но она ни разу не позволила себе этого. Может, разрешение нужно было давать четче. 

– Будь паинькой, Оксфорд, – говорила она, – И не путай мою мягкость со слабостью.

Тексты он ей не прислал – не посчитал нужным. 

– Я не первый год в индустрии. Я съел на этом собаку и может, даже целого коня.

– Это же Тони. Он заставит тебя съесть заодно и все конские яблоки.

– И плакать. Почему ты вдруг потеряла веру в меня?

– Я тоже не первый год в индустрии.

– Ладно. Яблоки и поплакать. Пожелаю Тони удачи в этом.

–  Это станет тебе хорошим уроком.

Он только посмеялся.

Слова вылились в блокнот сами. В голове сначала крутился обрывок какой-то строчки – несколько нерифмованных слов неизвестно о чем. Они перекатывались внутри, шуршали, как сухие кукурузные зернышки, а потом взрывались шариками попкорна – только успевай записывать, пока не рассыпались по полу.

Что попкорн этот из пенопласта Марк не рассмотрел. Каждая строчка была на своем месте. Все слова умело переплетены, метафоры точны, аллегории беспощадны. Пасхалки, аллюзии, цитаты, игры подтекстов и смыслов.

Получившимися текстами он гордился – две недели до баттла и весь первый раунд.

Тони – тощий, долговязый, разболтанный, похожий на качающееся на ветру пугало, выглядел настолько легкой мишенью, что Марк пообещал себе, проявить милосердие. Он уже делал так несколько раз, когда соперник оказывался откровенно слаб – избивать младенцев не входило в сферу его интересов. 

Тони не слыл младенцем, скорее хищной рыбой в рэп-баттловом пруду. Марк хорошо это знал, слышал о всех победах, но считал себя куда более опытным. Не первый год в индустрии был уже юбилейным, десятым. Он собирал стадионы, когда это несуразное пугало бегало с волшебной палочкой и картавило “авада кедавра!”.

Свой первый раунд Тони начал с поднятой руки, но не чтобы попросить тишины. В тесный круг, где в поэтической перепалке приходилось стоять друг к другу ближе, чем этого бы хотелось, кто-то придвинул офисный стул. Тони развалился на нем, вытянув длинные ноги, снова поднял руку, но уже с плоско выставленной ладонью и тут же, кто-то из толпы передал белую чашку с блюдцем. В чашке был чай с молоком. Под тонкое звяканье фарфора и благоговейно повисшую тишину Марка размазали, как конское яблоко, которое упоминала Лейла.

Тони прошелся по каждому треку последнего альбома – не торопясь, методично, очень точно и безжалостно. Не пропустил ни одного неудачного сравнения, ни одной слабой рифмы. Учуял все сомнения, которые Марк испытывал при записи и на которые махнул рукой: ему уже можно делать небезупречные вещи – фанаты простят.

Фанаты – да, а Тони – нет.

– Твои тексты – дешевая литература в мягкой обложке.

Эти слова потом застрянут, как гвозди, вбитые в сырое дерево – намертво, не достать.

Второй раунд Марк отчитал скороговоркой. Окрылявший еще десять минут назад апломб таял, как забытое на столе мороженое. От произносимых слов было липко и приторно, ритм подскальзывался, интонации фальшивили.

Тони слушал и кивал. Он больше не был похож на несуразное пугало. Пристальный взгляд, мягкая улыбка палача, обещающая, что пощады не будет.

Сначала я посмотрю, как ты облажаешься, а потом выпотрошу тебя – без труда считывалось на его лице.

И выпотрошил, конечно, отметив нервную манеру держаться, косноязычность, приступы звездной болезни и щенячью зависимость от Лейлы. Ничего не соврал, не придумал, даже не преувеличил.

Текст для финального раунда, полный отсылок, цитат и псевдоинтеллектуального высокомерия Марк мямлил, как растерянный пятилетка на школьном спектакле. 

Оглушенный улюлюканьем освиставшей его толпы и проигрышем, он наорал на поджидавшую его Лейлу еще до того, как она успела открыть рот. 

– Не первый год в индустрии? Яблоки и поплакать! У меня этих яблок сейчас полные карманы! Хочешь поделюсь с тобой?

Он ненавидел себя, свои тексты, Тони, невидимые шипы опунции, раздиравшие его кожу так, будто кровь сейчас брызнет во все стороны.

– Возьми, – холодно сказала Лейла, протянув ему платок, – Пригодится, малыш.

Он послал ее. Вместе с платком, словом малыш, всеми прошлыми и будущими альбомами, гастрольными турами и нежной страстью к юным талантам.

Потом он заперся в туалете. Трясущимися руками разорвал молнию на рюкзаке и вытащил книгу Флер-де-Лис.

Твои тексты – дешевая литература в мягкой обложке – зазвучал в голове голос Тони.

– В рот я имел вас всех, – сказал Марк вслух, сел на крышку унитаза, распахнул книгу, и стал читать.

Слова потекли по венам, как чистый морфин. Не чувствуя больше боли, он разрыдался.

Лейла позвонила на следующий день. Марк все еще не остыл. Сожалений он не испытывал, говорить им было не о чем. Телефон, вибрируя, ползал по столу. Марк ждал, когда он доберется до края, упадет и разобьется вдребезги.

До края телефон так и не дополз, уперся в корешок брошенной там же книжки. Марк понаблюдал еще немного и нажал кнопку громкой связи.

– Это я, – услышал он голос Тони, – Лейла оставила свою трубку. Она там в баре, сумочка тут на столе. Привет, короче.

– Привет.

– У меня тут девочка рядом сидит. Знаешь, как по-румынски будет “как дела”?

– Ce faci?

– Пипец ты умный, Оксфорд, – Тони икнул, – А как мне ей сказать, что у нее клевые сиськи?

Этот пьяный звонок что-то изменил. Пережитое на баттле унижение никуда не делось, но сгладилось до выносимых ощущений. Марк чувствовал себя черепахой – крокодил оказался зубаст и силен, но панцирь смог прокусить только в одном месте.

Дешевая литература в мягкой обложке.

Собственные тексты, позорно рассыпавшиеся пенопластовым попкорном по полу музыкального клуба, растрепанная книжка, сворованная в кофейне. Узнай Тони, что за муру Марк читает, репутации в музыкальной индустрии, точно пришел бы конец. Чуда бы не случилось.

В чудеса Марк не верил, но в одно единственное исключение ему пришлось уверовать – строчки в книгах Флер-де-Лис убирали плохо переносимую боль от несуществующих шипов опунции. 

Он все понимал. Исцеления не произошло. Невидимые иглы продолжали впиваться в кожу каждый раз от испытанного смущения или чувства неловкости. Вера помогла отделить стыд, запускающий эту боль, от страха, обиды и злости – именно они выкручивали ощущения на невыносимый максимум. Но ни психотерапевтические усилия, ни холодный, пахнущий овсяным молоком крем, не могли сделать того, что удавалось сплетенным особенным образом на серой бумаге покетбука словам.

В один из дней книга рассыпалась на отдельные листочки.

Это было на кухне, во время очередного звонка Лейлы вопросом “Где текст?”. 

Прижав телефон плечом к уху, одной рукой Марк держал гейзерную кофеварку, другой придвинул лежащую прямо на столешнице книгу. Провел пальцами по распухшему обрезу, чтобы выбрать наощупь место, с которого станет читать, раскрыл, перелистнул назад, смял страницу, хотел разгладить ее, но движение вышло неловким. Обложка так и осталась на столе, бумажные листы медленно спланировали на пол.

Кофеварка лязгнула разболтанной крышкой, и выплеснувшийся кофе ошпарил слова – так Марку почувствовалось, когда по страницам растекся коричневый кипяток. Он успел только подумать, что распадется сейчас на ртутные шарики ужаса и высохшие кактусовые колючки, как руки обожгло, будто их опустили в кислоту. 

Задохнувшись, он опустился на пол. Все плыло. Квадратные черно-белые плитки были в каком-то песке. Нет, это не песок, это рассыпались все слова Флер-де-Лис. Марк хотел взвыть, но дыхание перехватило непроходящей болью.

– Оксфорд! – гаркнул телефон. 

Голос Лейлы, всегда приглушенный, шелестящий, принимал вороньи обертоны, если ей доводилось выйти из себя.

– Что у тебя там происходит?

Он наконец смог сделать вдох. Перед глазами прояснилось. Никакого песка, никаких рассыпавшихся слов, только несколько залитых кофе страниц и взбешенная Лейла. Марк дотянулся до телефона, нажал отбой и стал собирать листы – сухие в одну стопку, намокшие – каждый отдельно, очень осторожно, чтобы не расползлись и не слиплись. Некоторые страницы он принимался читать по одному или два абзаца. Этого хватало, чтобы невидимые шипы истончались и теряли свою силу.

Нужно было купить новую книгу. Сначала эта мысль показалась кощунством. Буквально по Фоме Аквинскому: непочтительное обращение со священной вещью. Строчку эту он записал себе в блокнот, чтобы вставить потом в текст. 

Обращался с книгой он правда очень плохо. Бросал, где придется, открывал, как попало, не заботясь, выдержит ли и так не очень хороший переплет, мог схватить испачканными в креме пальцами. А теперь должен просто взять и заменить ее на новую. Разбил Грааль – поищи такой же на полке с тарелками и кружками в супермаркете.

Он даже решился поговорить об этом с Верой. Не прямо, конечно. Придумал нескладную историю про разбитую фарфоровую чашку с розами: невеликая потеря, таких в любом благотворительном магазине по фунту за штуку, но с детства пил из нее согретое молоко с мёдом, когда болело горло, а сейчас со всей этой концертной деятельностью, которая, он надеется, все таки продолжится, это особенно важно, и что же делать? Вдруг с новой не случится того волшебного эффекта.

Удивить Веру было невозможно, но в тот раз она взглянула на него так, что он отвел глаза на ручку стека, стоящего возле ее кресла, слишком быстро. 

– Может, волшебного эффекта больше и не случится, но мы не узнаем, пока вы не попробуете. Хуже, чем сейчас, когда вы уже лишились ценной для вас вещи, точно не будет. 

Замену он нашел в интернет-магазине. Удивился, увидев, что помимо книги с названием “1.”, есть еще “2.” и “3.”. Заказал все, такого же карманного формата, чтобы было хотя бы формальное соответствие. Помня, что чудес не бывает, он утешал себя мыслью, что хоть книга и распалась, но остались же просто странички, слова с них не ссыпались песком. Как-нибудь продержится.

Посылку доставили на следующий день. 

Вызвать свежую атаку опунциевых шипов оказалось не сложно, достаточно было вспомнить серое платье Перл и ее вспухшие от обиды губы.

Марк не подумал, что сначала стоило распаковать книги. Вскрывал коробку, шипя и матерясь от боли. Разозлился на себя за все, что сейчас происходило, так, что не осталось сил ни на какие сомнения. Просто взял первую (на обложке была цифра 3 с точкой), открыл посередине и начал читать.

В двенадцать лет ему вырезали аппендицит. Два доктора и медсестра обстоятельно объяснили ему, что и как будет происходить. 

– Я попрошу тебя досчитать от десяти до одного, – сказал ему анестезиолог, – К моменту, когда доберешься до двух, ты заснешь – очень быстро, как дома, после футбольной тренировки.

Марк успел сказать: “десять, девять”, потом просто выключили свет и его самого. Это не было похоже на сон, когда спишь, но все равно знаешь, что есть ты, есть кровать, есть подушка и одеяло. Случилось блаженное ничего – ни тела, ни мысли, ни света, ни темноты. 

Эффект от новой книги Флер-де-Лис не был таким мгновенным, как у внутривенного наркоза. Сложенные в предложения слова капали внутрь медленно, но обезболивали гораздо лучше.

Позже, в непроходящей эйфории, он проведет десятки экспериментов, и придет к удивительному выводу: чем свежее текст, тем сильнее его воздействие. 

.***

– Ты читаешь? 

Марк не шелохнулся, так и остался сидеть на диване каменным истуканом. 

Тони нагнулся, взял лежащую на полу книгу, протер рукавом обложку и аккуратно положил ее на диван, – Маменька моя вся не своя от этой Флер-де-Лис. Про что хоть?

– Не знаю. Не моя, – отрекся Марк, – Кто-то из девочек оставил.

Он вдруг понял, что не соврал. Читая каждый раз с произвольного места, он понятия не имел, что там за истории. 

– Прочитай. Вдруг торкнет. Всех же торкает. 

– Что значит торкает? 

– Ну, – Тони изобразил пасы руками, – Что-то происходит. Маменька говорит, что для нее это, как теплое молоко с мёдом на ночь, и улыбается. Ты вообще видел когда-нибудь, чтобы моя мать улыбалась? Она же сколопендр на завтрак ест. 

Марк вспомнил молоко с мёдом, о котором он врал Вере. В совпадения, как и в чудеса он не верил.

Он завалился в кровать с одной из книг сразу же, как только Тони выкатил свой роллс-ройс от гаража.

Первый раз за все время он читал без ощущения впившихся в кожу шипов. Что-то про любовь, как он и ожидал. Читается легко. Слова подобраны так, что скользишь без усилий вперед по известному сюжету, рассказанному с непривычного угла. Ни молока, ни мёда, но оторваться действительно сложно, потому что скольжение вдруг набирает скорость, превращаясь в полет.

Марк дочитал уже к утру. 

– Обычная сказка с хорошим концом, – резюмировал он, закрыв книгу, и не поверил сам себе.

Обычная сказка с хорошим концом оставила ощущение, что в одной из точек горизонта событий полет стал стремительное падением в черную дыру, в чей-то личный ад, где у монстров приятные лица, хорошие манеры и холодные глаза. 

За выстроенными в идеальном порядке словами Марку слышался тихий голос, повторяющий: “помоги мне”.