Порядок слов | 4. Эффи

Босфор остался каким она его помнила: стылая влажность, золотые блики, пляшущие на темно-синих волнах, и ветер, резкий, соленый, от которого слезились глаза. Широкая набережная, ведущая от паромного причала к Девичьей башне тянулась грязноватой серой каймой. Пахло водорослями, подгоревшей на углях жирной рыбой и печеными каштанами.  Эффи выбрала место, где никто не фотографировался, не запускал в небо воздушные шары в виде алых сердец, не продавал тюльпаны и чай в бумажных стаканчиках. 

От контраста арабской вязи и византийских ликов, гладкого мрамора, нетесанного камня, крестов, полумесяцев, серых попугаев в дворцовых садах, пений муэдзинов и рассказов о славянских наложницах мертвых султанов у нее ломило затылок.

“Спонтанные головные боли. Психосоматическая реакция, связанная с эмоциональной ригидностью. Недоразвитость префронтальной коры головного мозга – частый случай при гипоксии плода во внутриутробном периоде”.

Мириам всегда выдавала диагнозы с бесстрастностью автомата, торгующего маленькими разноцветными шариками, которые Эффи коллекционировала в детстве. Сделанные из жесткой резины, они резко отпрыгивали от пола и скакали по непредсказуемой траектории, как эти медицинские формулировки. На человеческом языке они означали: не кури их мать столько во время беременности, младшая дочь родилась бы нормальной, без этих вот соматических реакций на простые раздражители. Эффи в таких случаях говорила, что простой раздражитель – это сама Мириам, диалог двух сестер тут же скатывался в перепалку, и хорошо, если обходилось без затрещины.

– Мне тут не нравится, – недовольные интонации Джой развеяли воспоминания. 

Эффи резко потянула молнию на куртке вверх, чтобы застегнуть ее до конца. Металлический язычок царапнул подбородок.

– Помнишь Агамемнона? – она взяла Джой за прохладную руку.

– Не помню.

– У него был брат, Менелай. Менелай влюбился в Елену Прекрасную, женился на ней, но ее похитил Парис. Так началась Троянская война. Агамемнон вернулся с нее с победой и красивой любовницей Кассандрой. Кассандру ты ведь знаешь? У нее был дар предвидения. Эту суперспособность ей организовал Аполлон, но потом обиделся на нее и сделал так, что никто предсказаниям Кассандры не верил.

Джой приоткрыла рот.

– У Агамемнона вообще-то была жена. Звали ее Клитемнестра. Пока он был на войне, она изменила ему с его двоюродным братом Эгисфом. Эти двое сговорились и убили Агамемнона и Кассандру. У Джона Кольера есть хороший портрет Клитемнестры, вот, – с экрана телефона смотрела красивая, опирающаяся на секиру молодая женщина, – Видишь, какое у нее выражения лица – ни о чем не жалеет.

– Тянет на художественный роман.

– Гомер тоже так считал. У Агамемнона было много детей, в том числе Электра. Электра убила свою мать, Клитемнестру, чтобы отомстить за отца. Комплекс Электры – как раз в честь нее. Это как Эдипов комплекс, только для девочек. Кроме Электры у Агамемнона был сын Хрис. Он умер в Хрисополе. Современное название Хрисополя – Ускюдар. Это то место, где ты сейчас находишься.

Джой обернулась, будто все, о ком сейчас говорилось собрались за ее спиной.

– Теперь тебе не скучно? – Эффи улыбнулась и осторожно сжала ее замерзшие пальцы.

– Все равно мне не нравится название. Ускюдар. Азиатская сторона. В этом есть что-то неприятное, но я не знаю, как объяснить.

– Может, ты согласишься заменить слово “азиатская” на Анатолийская?

– Да ладно, – вспыхнула Джой, – Я не такая. 

Она выдернула руку.

– Я всегда думала, что дело во мне, что это я такая глупая и невежественная. Но сейчас мне кажется, что это твои мозги свернуты набекрень. Не все такие как ты, знающие сто миллионов фактов о любом месте мира. Бывают еще обычные люди. И ты можешь…

Эффи перестала слышать слова. Ригидность, сказала бы Мириам, префронтальная часть коры головного мозга, гипоксия во внутриутробный период.


Бред. Просто в последние пару лет она плохо переносила эмоциональный накал: что-то щелкало в голове, какой-то внутренний предохранитель, и плотная тишина втекала в уши. Джой теперь была похожа на рыбу, беспомощно открывающую рот в неслышной просьбе отпустить ее обратно в воду. Смотреть на это было неприятно – Эффи никогда не доставляло удовольствия мучить животных.

– Прости, – она снова попыталась взять ее за руку, – Ты права. Мои мозги правда свернуты набекрень. Не сердись, пожалуйста. Давай найдем где-нибудь кофе и может суп. Надо тебя согреть.

Этому приему она научилась у Грега. Добрые слова, горячая еда, мягкая постель. Если что-то хочешь от усталого человека, сначала накорми его и дай отдохнуть.

Он проделал с ней то же самое в их первую встречу, распознав в темно-фиолетовых тенях под глазами не современные тенденции макияжа, а обычные вымотанность и недосып.

Грег сначала отвез ее в паб, где она под его прибаутки сама не заметила, как съела целый стейк. Потом, спросив разрешения, к себе домой. Сидя в машине, Эффи, осилившая на десерт еще и пирог с патокой, убеждала себя, что сейчас они приедут, и она взбодрится. И правда бодрилась, несла забавную, как она надеялась, ерунду, пока Грег стаскивал с нее свитер и джинсы. А он просто уложил ее спать: завернул в одеяло, поцеловал в висок, сказал что это был чудесный вечер, и он надеется, что будет не менее чудесная ночь. На вялый протест только улыбнулся: 

– Кто-то давно должен был сделать это с тобой. Сегодня этим человеком оказался я.

Она проспала двадцать часов, впервые так долго за последние несколько месяцев, и может, проспала бы еще столько же или больше, но нужно было возвращаться к Мириам.

То же самое Грег повторил на втором свидании. И потом еще. Проснувшись в его кровати в третий раз, Эффи решила, что пришло время выяснить, что происходит. Грега она нашла на первом этаже, в кабинете, прилегающем к гостиной.

– Когда я была маленькой, Мириам рассказывала мне сказку про ведьму, которая жила в лесу и заманивала к себе детей, чтобы потом их съесть, – сказала она вместо доброго утра.

– Про Гензеля и Гретель, наверное? – Грег смотрел на нее с любопытством, будто она была одним из его пациентов с крайне интересным случаем, – У нее еще был пряничный домик.

– Наверное. Не помню.

– Хочешь уточнить, не та ли я ведьма?

– Ты нет? – спросила она очень серьезно.

– Я нет, – так же серьезно ответил Грег, – Просто хочу позаботиться о тебе, после всего что с тобой произошло. Ты мне позволишь?

С Джой потом такое срабатывало безотказно, но почему-то не сегодня.

– Не хочу я никакой кофе. И есть тем более, – насупилась она.

– А что ты хочешь? Можем вернуться в гостиницу.

– Покататься на пароме.

Они взяли кунжутные бублики и гранатовый сок в киоске рядом с павильоном, где продавались билеты.

Эффи не сводила глаз с продавца, юного, с гладкой, еще совсем детской кожей на красивом лице. Крупные кольца волос падали на глаза, длинные ресницы были опущены. Медленно он погружал нож в гранат, разрезая жесткую кожуру без усилий, словно пергамент. Алые бусинки проступали на потемневшем лезвии. Они сбегались в тонкие ручейки у деревянной рукоятки и соскальзывали на белую фаянсовую тарелку, собираясь в капли.

Юсуф, если она верно разобрала мелкие буквы на эмалевом бейдже, сложил четвертинки граната в высокую металлическую чашу. Эффи не сделала и шага в сторону, хотя последнее, что ей сейчас хотелось слышать, как, скрипя, пресс выдавит всю влагу из гранатовых зерен.

Словно считав ее ощущения, Юсуф нахмурился, потом мягко улыбнулся и на хорошем английском сказал:

– Не беспокойтесь, уже все готово. Вам понравится. Очень сладкий.

Он стал разливать сок в два пластиковых стакана. Густая, цвета венозной крови жидкость стремительно поднялась до самых краев.

На воде оказалось еще более ветрено и промозгло. Паром качало. Эффи примостилась на открытой палубе. Отсюда было хорошо видно, как Джой делает фото: кораблик, береговая линия справа, береговая линия слева, птицы на воде, птицы над водой, пенное кружево расходящихся за бортом волн, потом – несколько совместных селфи – щека к щеке.

Очень быстро Джой утомилась и проголодалась. Она отламывала бублик и макала его в гранатовый сок. Похожий на просфору,  он мгновенно пропитывался бордовым.

– Причащение Святых Даров посреди синих вод Босфора. 

Эффи достала из кармана блокнот, карандаш и несколькими штрихами изобразила Джой в образе взволнованной первым причастием девочки.

– Ты не только богохульствуешь, но и оставляешь тому свидетельства. Талантливые, надо сказать, но вряд ли это станет смягчающим обстоятельством.

– Не станет. Но может, я бы и не хотела, чтобы стало.

Накануне они слонялись по звенящей старыми трамваями Истикляль, минуя магазины, заворачивая в каждый проулок, несколько раз останавливались выпить кофе. Сваренный на раскаленном песке, он был горький, как лекарство, и очень крепкий. Черный Эффи не любила, но разбавлять этот сливками и сахаром казалось кощунством. Сердце дрожало, подпрыгивало и громыхало к тому моменту, когда Джой потянула ее в базилику.

– Мы туда не пойдем, – отказалась она, – Хватит с меня на сегодня. 

– Почему? Боишься, что святая вода вскипит при твоем приближении?

Прежде чем войти, Эффи очень медленно досчитала про себя до пяти. Опустив голову и сунув руки в карманы, она проскользнула к одному из последних скамеечных рядов, села там, спрятавшись за каменной колонной и, не поднимая глаз, пробормотала “прости” вникуда. Десять лет прошло с тех пор, как она сама отлучила себя от Церкви, но привычка просить прощение никуда не девалась. 

Мать крестила ее католичкой. Эффи, конечно, ничего не помнила, ей тогда исполнился год, и о том времени знала только из рассказов Мириам.

Святая Женевьева явилась Клэр рано утром, когда муж повез старшую дочь в школу, а младшая спала в детской. По словам матери, Женевьева села к ней за стол, на котором до этого был накрыт завтрак, взяла подгоревший тост, намазала его одним клубничным джемом, без масла (этот факт поразил Клэр больше всего), положила прямо на скатерть, достала из лежащей тут же пачки сигарету, закурила и сказала:

– Что смотришь, корова? Дети твои растут в грехах и скверне, – она потрясла коробкой с апельсиновым соком, – Гореть им в аду целую вечность. Такая вот тебе Его весть, дорогуша.

На следующий день она явилась снова.

Лечение Клэр подобрали хорошее. Святая Женевьева приходить перестала. Психиатр, семейный врач и преподобный Томсон из Сент-Барта, которого пригласили в импровизированный консилиум, тем не менее сошлись в мнении, что больной лучше не перечить. Мать сменила веру, крестила Эффи, записала ее в католическую школу, а шестнадцатилетнюю несогласную Мириам прокляла. 

Совпадение это было или нет, но всего через две недели Мириам слегла с вирусным менингитом. Болела очень тяжело, долго, почти оглохла на одно ухо, а когда выкарабкалась, во что бы то ни стало решила стать неврологом, влюбившись в доктора, спасшего ей жизнь.

Мириам со своей медицинской колокольни, конечно, ни в какие проклятия не верила, вирус – есть вирус. По ее мнению, дебют шизофрении случился у матери из-за мощного гормонального сбоя после поздних родов – Клэр исполнилось сорок девять, когда появилась Эффи. Да и в целом, мать всегда была не в себе, просто раньше продуктивная симптоматика не так бросалась в глаза.

Была ли святая простой галлюцинацией или правда на Клэр снизошло Божественное благословение, но после того утра, когда Женевьеве пришелся не по вкусу апельсиновый сок из концентрата, жизнь пошла под откос у всей семьи. Может, Эффи и хотела бы спросить у Иисуса, почему все вышло именно так, но точно знала, что ответ про имеющийся у него на каждого человека план, ее не устроит.

Вчера, сидя на ступенях Голубой мечети, она чувствовала себя совсем по-другому. Февральское солнце, низкое, мягкое, грело и успокаивало. Такими же теплыми показались ей напевы муэдзина. Их протяжность вводила Эффи в приятный транс. Сквозь него пробивалось желание остаться здесь и отдать себя в руки этому другому, незнакомому пока еще богу. Вдруг бы он оказался справедливым и милостивым? Она бы носила длинные платья, закрывая запястья и щиколотки, научилась бы красиво закалывать платок и подводить глаза угольным карандашом. Но наверное, для этого к ее завтраку должен был явиться сам пророк Мухаммед.

– Меня укачивает, – лицо Джой стало кислым.

– Это всё волны. И слишком много впечатлений для одного дня.

Гранатовый сок плескался на дне стакана в такт с покачиваниями палубы.

Всю обратную дорогу до гостиницы Джой куксилась. Отказалась от такси, от трамвая, от ужина в рыбном ресторане под Галатским мостом, от хамама и даже от пирожных в кондитерской. В магазинчике на углу Эффи взяла красное вино и белый сыр.

Она пыталась открыть дверь номера, когда позвонил Грег.

– Как вы там, девочки? – голос его звучал слегка обеспокоенно.

– Мы только вернулись в гостиницу. Тут тепло, сухо, и не дует, как на воде. Поговори пока с Джой.

– Милая, что-то ты бледненькая. Совсем Эффи тебя умотала? Бедняжечка, не поддавайся ей.

– Привет, Грег! – Джой смущенно помахала рукой.

– Ты вообще-то должен быть на моей стороне, – Эффи забрала телефон обратно, –  Она в порядке, просто немного укачало на синих волнах Босфора.

– Жаль слышать. Мы, признаться, немного волновались, – Грег повернул камеру, открывая обзору садовую скамейку напротив клумбы с нарциссами и гиацинтами, – Я в основном. Мириам, конечно, виду не подает.

– Все хорошо? – Эффи мельком глянула на экран.

Шаль цвета темной морской волны, собранные в свободный узел волнистые каштановые волосы, отстраненное и одновременно сосредоточенное выражение лица делали Мириам похожей на Джейн Моррис, какой ее изобразил влюбленный Россетти в “Сне на яву”.

– Все в порядке. Очень ждем вашего возвращения. Ладно, не буду вам докучать. Отдыхайте. Люблю тебя!

Эффи дождалась, пока он первый повесит трубку и отключила телефон совсем.

Джой так и стояла на пороге, словно не знала, куда себя деть и во время разговора, и после.

– Как там твоя сестра?

–  Что бы могло измениться за три дня? Тебе не нужно думать об этом.

– Грег навещает ее пока тебя нет, привез цветы. Ты видела? Это так мило с его стороны, – Джой запнулась, – Почему же мне так неловко?

Не сняв куртку, она опустилась в кресло, стоящее возле задернутого шторами окна.

– Действительно, почему? – Эффи встала рядом и теперь смотрела на нее сверху.

– Тебя не смущает, что он там, с ней, а мы здесь? Ты – здесь. Налей мне, пожалуйста, я так замерзла.

Эффи нашла штопор и открыла бутылку. Вино пахло чернилами и черникой.

– Грег заботится о Мириам, – продолжила Джой, – Пока ты развлекаешься. Это так… так… Не могу подобрать слово. Даже не странно, а…

– Держи, – Эффи вложила ей в руку бокал, – Ножа тут нет, так что сыр будем преломлять, как хлеб.

– Ты не заслуживаешь его.

– Это просто сыр, овечий.

– Ты не заслуживаешь Грега. Он такой хороший, такой заботливый, так нежно относится к твоей сестре, и даже ко мне.

– Никто не заслуживает Грега.

– Я бы не была такой, как ты, – Джой хватило пары глотков, чтобы опьянеть, – Не была бы ледяной. С тобой бывает так холодно, ты знаешь? Как будто все время дует сквозняк. А я не такая. Я бы смогла сделать так, чтобы Грегу было хорошо, чтобы у него не было такого потерянного голоса, такого выражения лица, как будто он не знает, как еще выпрыгнуть из штанов, чтобы заставить тебя улыбнуться.

– И что бы ты делала? 

– Я бы жила им, его интересами, его жизнью. Всегда была бы под рукой, лишь бы он говорил со мной вот такими интонациями, смотрел такими глазами.

– Если жить чужими интересами, можно забыть, кто ты есть, и потеряться в темном лесу.

– Как эта моя девочка в красном? – Джой удивительно точно изобразила подернутые легкой брезгливостью интонации, с какими Эффи начинала говорить, если речь случайно заходила об очередном романе Флер-де-Лис.

– В том числе, как она.

– Почему ты с таким презрением относишься к тому, что нравится мне? Я не могу с тобой поделиться ничем: ни впечатлениях о книгах, ни любимой музыкой.

– Только не цитируй снова своего Марка Кея или как там его. Я не выношу хип-хоп и всю эту современную ерунду. Пожалуйста.

На скулах Джой выступили два горящих пятна.

– Если бы ты переступила через свое высокомерие, ты бы узнала, что мой Марк в каждой своей песне пишет про меня – о том, как я вижу, как чувствую, как мыслю.

– Ты говорила, он давно не пишет.

– Говорила. Но тебе это не интересно! Тебе вообще ничего не интересно, кроме рисунков, но даже в них нет ничего твоего. Ты все время повторяешь чужие сюжеты. Может, ты психопат, который умеет только имитировать человеческое? А с Грегом в постели ты тоже имитируешь? Там он тоже не может получить от тебя ничего?

Джой осеклась, приоткрыла рот и замерла.

– Встань.

Джой поднялась и зажмурилась.

– Открывай глаза. Я не стану тебя бить, тем более по лицу. Я ведь не твоя мать. Когда-нибудь ты поймешь, что любовь можно получить просто так, без этих вот игр, к которым она тебя приучила: сначала отлупить, потом задушить в объятьях.

– Я тебя ненавижу, – из глаз Джой потекли слезы, – Когда мы уже поедем домой?