Общество слепых

— Мам, я в воскресение на телецентре был, прикинь?

Мы сидели на кухне и пили чай. Мама разгадывала кроссворд и кажется даже не услышала меня. Она иногда вела себя довольно отчужденно и раньше это меня немного пугало. Но принимая во внимание, что ей вообще нельзя волноваться, я списывал все эти странности на защитную функцию ее организма и позже научился воспринимать изменение ее состояний с пониманием. В такие минуты мама старалась пропускать большую часть информации мимо ушей, превращаясь в немого слушателя.

— Мне Горшок одну историю рассказал, о своем прошлом...

— Какой горшок?

— Мой шеф бывший. У которого сын умер, Артем. Помнишь? Я же тебе рассказывал. Ну, мам!

— Шесть букв. Сосуд для комнатного растения.

— Горшок, мам.

Мама улыбнулась и заполнила клетки.

— Подходит горшок, Андрюш...

— Мам, я случайно попал в студию и там был Вишневский. Помнишь Вишневского, репортажи ведет из Америки? Он обозреватель, ма.

Мама улыбнулась и кивнула. Даже отложила в сторону карандаш. Мы с минуту смотрели друг на друга и я думал, стоит ли мне рассказывать об этом маме. Внешне она была спокойна и я решил, что хуже ей от этого не станет.

— Он вообще то сейчас должен быть в Штатах. По крайней мере пару дней назад его показывали по телеку. А в воскресение я его видел в Москве.

— Сынок, что ты хочешь, чтобы я ответила?

— Мне просто не с кем об этом поговорить.

— Была бы Катюша рядом, поговорил бы с ней. Чего вы расстались? Делать вам нечего...

Мама покачала головой и взяла в руки карандаш, давая понять что тема Вишневского ей не интересна. Я подумал, была бы Кате интересна информация о Вишневском? Затмила бы она мечту о поедании бланманже? Вряд ли.

— Горшок не подходит Андрюш.

— Жаль, — посочувствовал я.

— На «К» начинается.

Мама ждала от меня подсказку, но я думал совсем о другом. Не было никакого смысла рассказывать ей о том что в нашей редакции на пороге кабинета завотделом сидит прибалтийский Спрут с красными ногтями. О том, что мою статью безжалостно порезали, причем хирург был настолько искусным, что умудрился вырезать все, в чем еще пульсировала жизнь, пускай и искусственная. Зато оставил все то, от чего за версту воняло мертвечиной. Я представил все это и ужаснулся. Нет, пожалуй маме лучше оставаться в неведении.

Вместо этого я внезапно выпалил то, что действительно казалось важным для меня и о чем я думал постоянно в течение последних дней.

— Ма, я влюбился.

Как ни старался я запрятать эти мысли насколько возможно глубже, но они постоянно крутились у меня в голове, и я волей-неволей дума о Дарье. Все эти дни. С самого момента нашего нелепого прощания у гастронома.

— Ты слышала?

— А может кувшин? Тоже шесть букв, — задумчиво сказала мама.

 

***

 

Как я ни старался заснуть, все мои усилия были тщетны. Поворочавшись в постели подумал о том, что не помешало бы немного помедитировать над атласом. По крайней мере, раньше это всегда помогало.

Я рылся на книжных полках, но спасительный атлас как сквозь землю провалился. Оставив безнадежные попытки, я отправился на кухню, аккуратно спрятал оставленный на столе мамин кроссворд в выдвижной ящик, заточил сломанный карандаш и так же положил его рядом с газетой. В такие моменты как сегодня мама становилась рассеянной, и оставляла после себя жуткий беспорядок. Скорей всего и атлас мой засунула куда-то и как обычно забыла.

Мне необходимо было найти хоть какое-то объяснение увиденному в Останкино. Уж очень логично некоторые нестыковки ложились в канву невероятной теории прапорщика Рымаря.

На стене висел отрывной календарь и мне внезапно пришло в голову просто сопоставить даты. Ну конечно!

Значит так; я смотрел передачу из Вашингтона 24 числа вечером в пятницу, как раз у них был вечер Сочельника. А в воскресение 26 декабря я был в студии, примерно... еще не было и двух часов дня. Даже если учесть что Вишневский не присутствовал лично при монтаже, что маловероятно, он должен был в тот же вечер вылететь в Москву. Допустим. С большой натяжкой, плюс разница во времени восемь часов... он мог успеть на съемку.

Это то, что касается Вишневского. Но ведь есть еще и запись. Нужно было все это еще успеть смонтировать, попасть в спутниковое окно чтобы передать в Москву для согласования, встроить в сетку и утвердить выпускающим в эфир. Допустим, аппаратная в США собственная есть, так что смонтировать можно было на месте в ту же ночь. По счастливой случайности они и в спутник попали, и фрагменты записи в ту же ночь улетели в Союз. Но ведь это все просто из области фантастики, особенно учитывая нашу бюрократию.

Остается вариант, что съемка могла быть не 24 декабря, а примерно за неделю до эфира. Это все объясняет и тогда моя теория рушится. Я например не знаю как могут выглядеть улицы западных городов на Рождество. Ну допустим елка в огнях, ну снег, иллюминация. Они могли вообще прошлогоднюю запись пустить в эфир, с них станется.

Да и съемка в Останкино объясняется очень просто — решили сэкономить и писали в павильоне. Или как вариант — Вишневского действительно выперли из Штатов в связи с Польшей или Афганистаном. Да мало ли в связи с чем. У них вообще полно к нам претензий...

Я решил выбросить все это из головы и не допускать, чтобы подобные мыли превратились в манию. Чего доброго, можно и в дурдом загреметь, как друг моего детства Иван Карпыч.

 

***

 

За завтраком я ненадолго вернулся к вчерашним мыслям и с облегчением заметил, что мои ночные логические потуги возымели свое действие и теория Рымаря уже не цепляла так сильно, скорей казалась забавной и отчасти даже смешной. Все-таки утро, самый позитивный отрезок дня. Из динамика настенного радио еле слышно доносилось завывание модного шлягера:

Не надо печалиться,

Вся жизнь впереди,

Вся жизнь впереди,

Надейся и жди.

Ну уж нет, ждать я не собирался. Есть одно лекарство, которое точно поможет окончательно избавиться от навязчивых домыслов и теорий. Не листать бесконечно атлас, а стремиться к тому, чтобы все увидеть собственными глазами. Сегодня я невыездной, но все в этой жизни зависит от меня лично. Для этого необходимо сосредоточиться на работе и найти подход к Инге Карловне и Кислицину. 

 

*** 

 

Борис Львович появлялся в редакции раньше остальных, я тоже старался прийти пораньше и мы могли минут 10-15 посидеть в курилке, обсудить последние новости, или просто посплетничать. Этакий фальш-старт перед рабочим забегом. Иногда дядя Боря рассказывал мне про Софию и Варну и я с благоговейным трепетом ловил каждое слово. Он говорил о своих командировках с важным видом, выпячивал губу и томно смотрел в потолок.

Людочка вечно опаздывала, зато периодически приносила в контору печенье собственной выпечки или пироги. Благодаря этим угощеньям она имела индульгенцию у нас в кабинете и полное прикрытие, если ее вдруг кто-то будет разыскивать с утра пораньше. Это случалось редко, но в этом плане Людочка всегда могла на нас положиться.

— Привет ребята! Фу, так неслась... опять еле успела на автобус.

Мы с дядей Борей понимающе кивали, переглядывались и принюхивались, молча жестами делали ставки — будут ли сегодня пироги с капустой или с мясом. Я показывал два пальца под столом, так чтобы видел только Борис Львович. Это значило, что я ставлю рубль на то, что это будет мясной пирог. Два пальца — с творогом, три — с картошкой и так далее.

— Ну что, Андрюха, сделаешь мне перевод сегодня? Я тебе там на столе оставил статейку.

— Не вопрос, дядя Боря.

Я был рад ему помочь, потому что знал что и Борис Львович окажет мне услугу при случае. Он на хорошем счету у шефа и всегда может договориться со Спрутом, чем я лично пока похвастаться не мог. Я был для Инги Карловны пустым местом, она могла пройти мимо меня по коридору и не поздороваться, не ответить на моё — здрасьте. Могла просто не передать поручение Кислицина. Поэтому вся связь с руководством у меня была через дядю Борю. За исключением тех случаев, когда Антон Борисович вызывал меня лично. Но по правде сказать, такое случилось довольно редко.

— Шеф просил отредактировать, — говорил Борис Львович заходя в кабинет и бросал мне на стол папку с бумагами.

— Благодаря, — говорил я по-болгарски.

— Няма защо, — отвечал дядя Боря.

Дядя Боря так же относил мои статьи и документы на подпись. Но так вечно продолжаться не могло и с этим нужно было что-то делать.

 

***

 

Каждый вечер я по поводу и без повода бегаю в Гастроном в надежде увидеть Дашу. Блуждаю по залам магазина, перехожу дорогу, ищу красный пуховик в ближайшем универмаге, в овощном, спускаюсь в метро и стою у турникета, вглядываясь в толпу. Но Дашу я больше не видел. Просто пойти в поликлинику и найти Дарью на работе я не могу по причине панического страха быть отвергнутым. Совсем другое дело случайная встреча. Я сам понимаю, что это глупо, но ничего не могу с собой поделать.