Порядок слов | 3. Уна

Спутанный лес. Каменный коттедж был желтым, табличка с названием – белой, выкрашенная глянцевой краской дверь – красной. Улица, на которой стоял этот и еще четыре новых, муха не сидела, дома, называлась Первоцветовый проезд. Дальняя сторона проезда выходила к церкви, ближняя упиралась в дорогу, ведущую к старой ферме через небольшой лес.

Спутанный лес следовало правильно называть непроходимым или дремучим. Вместо первоцветовый говорить примуловый – от цветка известного как примула. Но тогда детали, привлекшие мое внимание, потеряли бы все свои скрытые смыслы.

Стало бы очевидно, что спутанного тут только мои волосы, тонкие и сухие, цвета овечьей шерсти.

– Твоя полоумная бабка выбрала это имя, – зазвучал бы в голове голос Анны, – Úna на гэльском означает – ягнёнок.

Стало бы очевидно, что этот желтый камень – искусственный. Иллюзия старых, прочных стен, скрывающая современный хлипкий каркас.

Что нарядная глянцевая краска на двери экономно положена одним слоем, неровным,  с налипшими тут и там песчинками.

Что в этом месте вообще нет ничего необычного: котсволдский камень всегда жёлтый, таблички с названиями домов белые, газоны зеленые, двери часто бывают красные.

Что никакого леса нет. Вместо него – прозрачная рощица: берёзки, ольха, молодые дубы, извилистый ручей, выгнутый деревянный мостик. Совсем не чаща, в которой тихий хищник выслеживает ничего не подозревающую добычу.

– Почему вы сказали, что мухи не сидели на этих домах? Здесь рядом ферма. За тем коттеджем – луг. Я видела на нем коров и кучи навоза. Значит, мух здесь полно. Зачем вы врете?

Низенькая, кругленькая Джорджия, агент по недвижимости из Бата часто заморгала.

– Это просто такие слова, – она говорила с густым итальянским акцентом, – Выражение. Понимаете?

– Не понимаю. Я вообще не могу разобрать ваше бормотание. Вам надо пойти на языковые курсы. У вас большие проблемы с грамматикой и произношением. Вы приехали из Тосканы? По работе вам часто приходится прибегать к вранью с клиентами, поэтому вы использовали выражение муха не сидела. Могли бы просто сказать, что в доме никто не жил.

– Из Лигурии, – уши, лоб и щеки Джорджии пошли алыми пятнами, словно под кожу впрыснули краску, – Не из Тосканы. 

Левой рукой она прижала к груди коричневую кожаную папку, правая дернулась в возмущенном жесте. Связка ключей выскользнула и звякнула об асфальт.

– У вас трое детей и новый английский муж?

– Откуда вы знаете?

– У вас на лбу это написано. Как и то, что риэлтор из вас никудышный.

– Вы… Вы… 


– Я просто всегда говорю правду. Для людей, привыкших лгать, это бывает болезненно. Но я здесь не для облегчения вашей участи, – я подняла ключи и протянула их Джорджии.

– А для чего? – красные пятна на ее лице расплылись и побледнели 

– Чтобы посмотреть дом. Я выделила два пункта, почему он мне подходит, не хватает третьего. Давайте найдем его.

Риэлтор сделала глубокий вдох и короткий выдох.

– Какие два пункта?

– Первый – название коттеджа. Спутанный лес. Мне нравится эта игра слов.

– Ох нет, – Джорджия попыталась улыбнуться, – Не лес. Танглвуд. Танглвудская Гитарная Компания из Кента. Я сейчас объясню. Роджер и Каролина купили этот дом еще когда Первоцветовый проезд существовал только на плане. Застройщик давал хорошие условия, а Роджер и Каролина как раз хотели инвестировать в недвижимость. Первое, что они сделали, получив ключи – прикрутили табличку с названием, хотя и не собирались тут жить. Они такие милые. Еще они отпетые театралы.

– Завзятые. Или заядлые.

Джорджия снова покраснела.

– Да. Так вот, Роджер встретил Каролину в Кенте. Она работала в Танглвуде. Кому-то из друзей нужна была гитара, они заглянули в магазин. Роджер влюбился в Каролину с первого взгляда. Он позвал ее на “Книгу мормона”. Так родилась их любовь.

– Очень романтично, но мне больше нравится Спутанный лес. 

– Посмотрим все же дом? Пойдемте через задний двор, там парковка на две машины, но она такая просторная, что легко поместятся и три.

Джорджия повела меня в обход, вдоль деревянного забора, за которым виднелся палисадник.

Мидхэм был очень мал, может, даже слишком. Одна главная улица тянулась через всю деревню. Четыреста двадцать жителей. Поселиться тут означало сразу оказаться на особом счету. В таких местах чужаков не жаловали, но и сверх обычного не требовали.

Показывай вежливую отстраненность, держи палисадник опрятным, стриги газон по воскресеньям, мой окна до блеска к Пасхе, покупай варенье и меренги в местном магазине, а яйца и яблочный сок у Маргарет, будь приветлива с собаками, лошадьми и почтальоном, обходи стороной детскую площадку, умей свернуть шею подбитому машиной кролику. Никакое животное не заслуживает страдания, а житель деревни доставленного неудобства. Соблюдай эти и другие негласные правила первые лет сто, и возможно, настанет день, когда тебя – нет, не примут за своего, но возможно, выкажут немного доверия. В твоем распоряжении будут следующие сто лет, чтобы его оправдать.

Советы Анны были неисчерпаемы и напоминали старые пуговицы, ссыпанные кучей в жестяную коробку от печенья. Ценность этих поучений, простых и прямолинейных, как сама Анна понималась только со временем. В любом месте находилась своя Маргарет с яблочным соком, везде ценились вежливая отстраненность и аккуратные палисадники.

Хочешь что-то спрятать, положи на видное место. Я не собиралась прятаться. Наоборот. Буду жить у всех на виду и вводить в заблуждение любого, кто проявит пустой или напротив, не праздный интерес. 

Мидхэм подходил идеально, но третьего пункта, позволяющего принять решение, я все еще не видела.

– Здесь кухня, – Джорджия наконец справилась с дверью, – Просторная! Этот сосновый шкаф, посмотрите, какой вместительный, целая кладовая! Его Каролина спроектировала сама. Всегда не хватает места для сковород, больших кастрюль и разных штук. Вы готовите?

– Кухонные принадлежности, а не штуки. Запишите себе.

Джорджия достала из заднего кармана джинсов телефон.

– При-над-леж-нос-ти, – продиктовала я, – Пойдемте дальше.

– Из окна красивый вид. Можно мыть посуду и любоваться на деревья и розовые кусты миссис Райт. Она очень приятная женщина.

Белая дверь отделяла кухню от квадратной прихожей. Справа туалет, слева гостиная, прямо – ведущая наверх лестница.

Крошечная гостиная имела два окна. Одно выходило на подъездную дорожку, второе, французское – в палисадник.

– А столовая? – я недоуменно осмотрелась, – Предлагаете обустроить ее прямо здесь?

Джорджия молчала, видимо, не зная, что ответить. 

На втором этаже находилась ванная комната и две спальни.

– Тут можно сделать кабинет, – Джорджия показала на ту, что поменьше, – Кем вы работаете?

–  Еще не решила, чем хочу заниматься, – я отдернула короткую полосатую штору.

– А ваш муж?

Я увидела квадратную башенку со сверкающим над ней золотым петушком.


– Как называется эта церковь? 

– Это… – риэлтор что-то быстро набирала на телефоне, – Это церковь Святой Троицы, – прочла она с экрана, – Построена при норманнах. Перестраивалась несколько раз: в тринадцатом веке и в восемнадцатом. Службы ведет преподобный Майкл Ха..

– Стоп!

Открыв створку, я высунулась наружу. С высоты второго этажа церковный двор просматривался целиком: от треугольных каменных ворот, глубоких, чтобы можно было укрыть от дождя гроб в ожидании церемонии, до металлической ограды, за которой росли кривые черные вязы.

Спутанный лес. Первоцветовый проезд. Третий пункт, третья недостающая причина находилась прямо там, на кладбище: из-за покрытой плющом колонны на меня смотрела маленькая мертвая девочка.

– Я беру его. Готова заплатить на десять тысяч фунтов меньше. 

Джорджия дергала туда-сюда изогнутую ручку, наваливалась на дверь всем телом, подпирала ее то бедром, то плечом, заново перебирала ключи – не подходил ни один, будто это не ими она пятнадцать минут назад отпирала дом.

– Дайте сюда, – я выбрала нужный ключ из связки, – Прикрываете плотно дверь, отводите ручку вверх, механизм встает в нужное положение, поворачиваете на два оборота. Вам следует лучше знать дома, которые вы продаете.

Губы Джорджии расползлись в беспомощной, извиняющейся улыбке, подбородок задрожал.

– Я, – сказала она шепотом, – Вы…

Она сделала два решительных шага, остановилась и обняла меня.

– Спасибо вам. Огромное спасибо!

Это все, что я смогла разобрать, прежде чем она разрыдалась. Чужие горячие слезы щекотали мне шею.

– Простите, – Джорджия отстранилась так же порывисто, – Простите меня, пожалуйста.

Быстрым движением она вытерла мокрые щеки.

– Я не могу. Это какой-то кошмар. Все так вежливы со мной, особенно мой муж Томас. Это невыносимо. Если я злюсь, он говорит: “Ты устала, дорогая. Хочешь я свожу детей поесть пиццу?”. Если я кричу, он говорит: “Ты устала, дорогая. Давай отправим тебя на выходные в спа”. А когда я бью тарелки об стены, он говорит: “Ты устала, дорогая. А этот прабабушкин сервиз ни маме, ни мне никогда не нравился”. Это ужасно. Элио, мой первый муж, обычно вопил: “Истеричка! Жирная корова! Я тебя убью, тупая ты сукина дочь!”. Наверное, детям не полезно такое видеть, но это семья. Когда люди любят друг друга, невозможно держать эмоции в сундуке. Пыль стояла столбом, когда мы ругались с Элио. Мы дрались, как звери. А потом целовались. Сейчас я, как в плену, как в капкане. Визжу, как свинья, чтобы освободиться, а он говорит: “Ты устала, дорогая”! Сегодня с вами я будто вернулась домой.

Джорджия замолчала.

– У вас абстиненция. Долго сидели на адреналино-дофаминовой игле насилия. Потом резко завязали, что противопоказано при лечении химических зависимостей. Было бы проще, отвешивай вам Томас затрещины время от времени. Возможно, вы однажды спровоцируете его на это, но результат вам не понравится.


– И что мне делать?

– Продолжайте карьеру риэлтора. Тут вам всегда будет обеспечена нужная доля унижения.

Джорджия рассмеялась, легко и свободно, как ребенок после выплаканной обиды.

– Спасибо вам, правда. Хотите подвезу? Не вижу вашего автомобиля.

– Я еще прогуляюсь. Хочу посмотреть деревню.

Мы вышли к парковочной площадке. Джорджия открыла левую дверь незапертого темно-серого фиата, чтобы положить папку и ключи. На переднем сиденье лежала книга. Вычурный, изумрудного цвета переплет и маленькие королевские лилии на тисненом обрезе не позволяли перепутать ее ни с какой другой. 

– Красивая, правда? – Джорджия улыбнулась, – Томас раздобыл ее для меня.

“1.”
“Один”
“Первый”
“Единица”
“Номер один”
“Один с точкой”

Никто не мог точно сказать, как назывался дебютный роман писательницы с французским псевдонимом Флер-де-Лис. Сама она дала только один комментарий о ценности индивидуальных интерпретаций для семантики восприятия и коннотативных значений.

Кто-то из критиков видел в таком выборе названия самобытность, глубину, отрицание принятых норм и нежелание играть по правилам, которое произрастало из подкупающего равнодушия к успеху.

Кто-то предполагал аллюзии к альбомам Лед Зеппелин: второй роман был ожидаемо назван “2.”, а третий – “3.”.

Кто-то – их было абсолютное меньшинство – обвинял Флер в примитивности и расположенности к дешевому эпатажу.

Я относила себя к последним, считая заявления об интерпретациях, семантике и коннотативности набором случайных заумных слов, предназначенных для восторженных дурачков, провести которых было легче, чем отобрать у малыша конфету.

Книга, так легкомысленно брошенная Паолой в незапертой машине, была коллекционным изданием, вышедшим год назад тиражом всего в одну тысячу экземпляров. Пиар-отдел, продвигающий Флер, пустил накануне выхода слух, что каждый экземпляр из тысячи будет будет стоить на вес золота – буквально. 

Пятнадцать унций низкопробного любовного романа. Интернет кипел обсуждениями: найдется ли хоть один сумасшедший, который захочет выложить тринадцать тысяч фунтов, можно ли будет считать это инвестицией, и почему это Бэнкси можно устраивать перфомансы, а Флер-де-Лис нельзя.

Книга наконец вышла. Стоила она скромные 99.99, тираж распродался за две минуты. Все средства Флер отправила детскому хоспису в Ньюпорте, что породило новую волну восхищения и осуждения. Фанаты и хейтеры подсчитывали упущенные прибыль и возможности. Одни любовались изяществом решения, другие обвиняли писательницу в том, что она лишила еще десятки благотворительных организаций возможности получить помощь. 

Мне же все было абсолютно понятно – поддерживать скандальный интерес к своей персоне Флер-де-Лис любит и умеет.

– Вам нравится? – я взяла книгу в руки.

– Не то слово.

– Я уточню. Вам нравится роман о том, как беззащитная девушка встречает опасного зверя, влюбляет его в себя, и все заканчивается древнегреческой трагедией?

Джорджия кивнула.

– Разве вы не знакомы со сказкой про Красную Шапочку и серого волка? Вы понимаете, что это всего лишь вариация на тему?

– Знакома, конечно, но дело ведь не в сюжете.

– А в чем?

– Это моя отдушина, – пропела она, улыбаясь совсем блаженно, – Я погружаюсь в эти слова. Нет, они погружают меня в себя, окутывают, как мягкое одеяло. Я забываю обо всем: о холодном Томасе, о том, как мне не хватает поцелуев Элио, о том, как тяжело тут в Англии, забываю о своей профессиональной никчемности. Это не просто роман. Это мое молоко с мёдом на ночь. Понимаете?

– Томас прав, вам действительно нужно больше отдыхать, – я вернула ей книгу.

Первый раз за нашу встречу Джорджия не смутилась.

– Вы не читали, да? – мягко спросила она, – Попробуйте, просто начните. Вы не сможете остановиться. Слова Флер-де-Лис – это чудо.

– Я сыта ее косноязычными интервью, каждое из них пропитано не мёдом, но ложью. А ваш стакан молока полон алмазной пыли. Так делала Екатерина Медичи, так делает Флер-де-Лис. Всего доброго. 

Я пошла вдоль Первоцветового проезда к церкви Святой Троицы.

Маленькая мертвая девочка в каменных носочках ждала меня.

Испачканное платьице, с выглядывающими из-под широкого подола штанишками, стоптанные туфельки мэри-джейн, прямые, остриженные до ушей волосы с короткой челкой, в пухлой ручке – сорванный с розового куста, поникший бутон. Щеки все еще младенчески круглы, хотя уже давным-давно исполнилось шесть, взгляд обращен вниз, губы растянуты в лукавой улыбке.

“Элеанор Эштон. Наше драгоценное дитя”, – выпуклые буквы на покрытом въевшейся грязью и мхом постаменте можно было разобрать с трудом, – “Покинула нас 25 июля 1923 года. Любим и помним вечно”.

– Привет, – я дотронулась до холодных пальчиков, – Ты-то мне и нужна.

Без сомнения, неизвестный скульптор любил детей, смерть и свое дело – казалось, Элли сейчас кивнет на приветствие и возьмет меня за руку, чтобы спрыгнуть на землю.

Высохший рыжий лист застрял между высоким крестом и каменным, как все тут вокруг, кустом роз – единственное цветное пятно в серо-зеленой кладбищенской палитре.

– И как же ты умерла? Упала с пони? Заболела воспалением легких? Утонула в пруду? – спросила я вслух,  – Неважно. Главное, это уже произошло. 

Спутаннный лес. Первоцветовый проезд. Маленькая мертвая девочка в каменных носочках. 

Возвращаясь домой, я зарулила в супермаркет, взяла замороженную пиццу, двухлитровую бутылку кока-колы и карманного формата книгу.

“Флер-де-Лис. 2.” – было написано золотыми буквами на мягкой черной обложке.

Возможно, Джорджия права – пора попробовать это молоко с мёдом.

Ведь нужно хорошо узнать того, кого собираешься уничтожить.