Общество слепых

Я блуждал коридорами Останкино и никак не мог вспомнить, в какой стороне находятся лифты. Пару раз я уточнил у спешащих по своим срочным делам работников, они указывали совершенно в противоположных направлениях и я итоге я совсем потерялся.

В конце концов лифт я отыскал, в кабину мгновенно набилось человек пять, кто-то нажал кнопку и мы двинулись вниз. Я вышел на первом этаже, но совершенно не узнал холл, в котором мы встретились с Олегом Дмитриевичем. Я снова стал приставать к работникам телецентра.

— Скажите, центральный выход в какую сторону? 

— Это не здесь, тут павильоны только. Вам нужно к лестнице.

— Простите, это куда?

Мне снова указывали направление и я брел какими-то лабиринтами, пока не оказался в полутемном коридоре с большими металлическими дверями по обе стороны. Коридор местами расширялся, превращаясь в огромные темные залы.

Я шел и думал о том, что мне только что рассказал Горшок. Неужели все это правда? У меня были совсем другие представления о войне, о работе военкоров и уж тем более о партийных руководителях в армии. Я представил на минуту, что бы я делал на месте Дмитрича, попади я в подобную ситуацию. Тоже умолял бы наверное, плакал. Хватал бы их за руки, обещал бы все на свете, но не в расход... на передовую, под танки, куда угодно, только простите.

Олег Дмитриевич так спокойно рассказывал про расстрел, словно это все не с ним происходило! И этого ублюдка, который таким вот образом решил поучить жизни молодого военкора он еще называет отличным мужиком! Душевным! Он мол прекрасно разбирался в партийных делах. Хороши дела, без суда и следствия расстреливать своих же сотрудников. Это что, шутка такая?

Я заметил что одна дверь была приоткрыта, в щель пробивался свет и приглушенные голоса. Я сомневался лишь мгновение, затем решил посмотреть, что происходит внутри.

Это был внушительных размеров павильон, освещаемый огромными софитами. Я не сразу заметил то, что находилось по центру этого павильона. Первое что бросилось в глаза, это пульт звукозаписи, группа работников в наушниках и с рациями в руках, оператор, статисты, администраторы, и длинная стрела съемочного крана, которая в этот момент описывала широкую дугу прямо над их головами. Я привык к яркому свету и увидел, что в центре площадки находится огромный экран с видами Нью-Йорка, на переднем плане несколько фонарей, искусственных деревьев, скамья и несколько статистов в пальто и шляпах, которые по всей видимости изображали обычных прохожих. Я было подумал, что снимается какой-нибудь сериал или телефильм из жизни о загнивающем Западе, если бы не увидел в самом центре этой живой картинки нашего корреспондента в США, Анатолия Вишневского. Вишневский что-то говорил в микрофон, который держал в руке, и медленно двигался в направлении одного из операторов.

Наблюдая за действием, я не заметил, что ко мне уже спешат два представителя доблестной милиции. Один из них грубо схватил меня за руку и потащил к выходу. Второй в то же самое время придавал мне ускорения, толчками в спину. Все это происходило в полной тишине.

Только когда мы оказались в коридоре и дверь за нами захлопнулась, у ментов прорезался голос.

— Вы что делали в студии? Пропуск есть?

— Какой пропуск? Да подождите, что вы меня хватаете! У меня здесь встреча!

— Пропуск! — не унимался один из ментов. Он носил сержантские погоны. У второго были две лычки на погонах.

— Да есть у меня пропуск, успокойтесь...

— Я тебе щас успокоюсь! — оба мента выкрикнули это в один голос.

Однако они отпустили меня и я стал рыться в карманах в поисках пропуска. От волнения я никак не мог вспомнить, куда я его засунул, перерыл все, в том числе бумажник. Наконец я нащупал его кармане куртки и протянул сержанту. Тот повертел пропуск в руке.

— Это что?

— Пропуск, — ответил я.

— Это на телецентр пропуск. В студию как попал?

Я попросил мне не «тыкать», сержант что-то злобно прошипел, но перешел на «вы» и повторил свой вопрос. Я честно рассказал все как и было. И про встречу в столовой и по то что я просто заблудился. После чего старший остался со мной, а младший побежал за руководством. Минут через десять он вернулся в сопровождении старлея. Тот внимательно изучил сначала мой пропуск, затем долго всматривался в мое лицо.

— Документы проверяли?

— А, сейчас... — старший сержант стушевался и обратился к напарнику, — Борисов, ты паспорт проверял у него?

Борисов удивленно пожал плечами и промямлил что-то вроде — Так мы же вместе...

— Отставить, — устало сказал сталей, — ваши документы.

Я протянул паспорт и лейтенант сверил сначала фото, затем имя и фамилию с пропуском.

Меня отвели в отдельную комнату, где я прослушал продолжительный ликбез о том, что ломится в закрытые двери не стоит, особенно в такой тяжелый момент для страны. В Польше беспорядки, протестующие убили сотрудника тамошней милиции. Спросили, хочу ли я чтобы у нас тоже так было. Я ответил, что нет, не хочу. Я рассказал им что я журналист международник, в подтверждение чего предъявил им пропуск с работы. Они немного оттаяли и даже попытались шутить на тему моего случайного вторжения в студию.

Для приличия они еще немного поизучали мой паспорт, пропуск и меня лично. Я было уже стал беспокоиться о том, что в их отсутствие в студию действительно проникнет настоящий шпион.

— Хорошо, сейчас составим протокол и мы вас отпустим, — заверил меня старлей.

Он отправил своих подчиненных обратно в студию, заполнил бланк и передал его мне. Попросил прочесть и расписаться. Из бланка становилось понятно, что я такой-то обязуюсь не разглашать. В противном случае ко мне будут применены административные меры, вплоть до уголовной ответственности.

— Что так строго то? — спросил я.

— Телецентр, это режимное предприятие. Там более аппаратные и студии. Я вообще должен вас задержать, но так как вы журналист, то на первый раз прощаю. В другой раз дополнительный пропуск оформляйте, если в студию идете.

Старлей объяснил мне как пройти к главному выходу, я еще битых полчаса блуждал коридорами, пока не оказался наконец на улице и не вдохнул морозный воздух.

***

Люблю снег, потому что он скрывает от глаз все то, что натворила с моим городом зима. Поздняя осень оставляет после себя грязь, неубранные жухлые листья, и торчащую клочками бурую траву. Все это навевает тоску и желание залезть под одеяло и не выказывать носа до весны. А снег делает все это безобразие более-менее сносным, все приобретает этакий стерильный вид; лысые деревья, некрашеные скамейки, потрескавшиеся бордюры и даже брошенные машины во дворах.

Я смотрел на город через заиндевевшее окно троллейбуса, время от времени дышал на него, снимал перчатку и грел ладонью холодное стекло, но мороз был настолько сильным что небольшой отогретый мною островок мгновенно затягивался инеем. Наконец, я устал бороться и погрузился в собственные мысли. 

Что делает в Останкино Вишневский? Я ведь еще в прошлый четверг видел его репортаж из Вашингтона. То есть всего три дня назад. И это точно была не запись, а прямой эфир, он еще говорил о надвигающихся Рождественских праздниках. Хорошо, его лишили аккредитации и выслали из Штатов в связи... в связи... Да, господи! В связи с военным положением в Польше. Может такое быть? Вполне.

На смену мыслям о Вишневском нахлынули мысли о моей вчерашней встрече с Дашей. О встрече, которая так многообещающе началась и так провально закончилась. Я быстро отогнал эти горькие размышления и сосредоточился на статье. Итак, почему Западный человек раздираем противоречиями? Это просто — он имеет несколько взаимоисключающих целей и вынужден лавировать между ними, чтобы не посадить судно на мель и в то же время стараться чтобы тебя не выбросило на скалы. Прибавим к этому бушующий океан рыночной экономики, который не подвержен законам гравитации и меняет течение и силу вне зависимости от... от чего? Я решил разобраться с этим позже. Напротив, я вот человек советский, а значит цельный. Я плаваю в спокойных водах, которые спланировала для меня твердая рука Партии. Во мне нет противоречий, потому что для меня единственной целью является что? Ответ напрашивался сам собой, он был настолько очевиден, что я задался внезапной мыслью — а зачем об этом тогда писать если это и так всем известно?

Вот Вишневский, например... Допустим три дня назад в Вашингтоне он встречался с... Ну, с конгрессменами или просто сидел в ресторане в свете свечей и под фортепьянную музыку пил Veuve Clicquot. Интересно, он с наслаждением пил импортное игристое или всей душой ненавидел это прозападное пойло и хотел во что бы то ни стало прильнуть к бутылке Советского шампанского? Он мог притвориться перед иностранными гостями, что ему приятно пить этот дорогой напиток, он даже мог похвалить его. Да, мол... букет хорош. Это скажет о его хорошем вкусе, о том, что он не от сохи и не какой-то там необразованный мужик из страны медведей, а вполне окутан цивилизацией. С другой стороны он мог выпить и сказать, наше мол тоньше по вкусу в разы, и в башку шибает крепче. Но будет ли это правдой? Ведь наш человек должен быть правдив, чего бы мне там ни наговорил сегодня Горшок. Да он и сам это прекрасно знает. Выходит, по логике вещей Вишневский должен был вообще отказаться пить. А так получается он бы соврал в обеих случаях. В первом случае им, во втором — себе. И вот тут получается самая страшная дилемма. Если уж выбора нет и врать надо, то наш человек уж точно не должен врать себе. А если Вишневский будет стоять перед выбором, значит в этот момент он тоже будет раздираем противоречиями, хотя по сути своей он является человеком советским. Бред какой-то...