Общество слепых

Мы заняли столик возле окна в небольшом торцевом зале гастронома, где продавали соки и молочные коктейли. Я подошел к прилавку за которым стояла женщина-глыба с квадратным подбородком. На ее макушке красовался белый чепчик.

— Вам что? — произнесла глыба не открывая рта.

— Два молочных.

— Сироп надо?

Я повернулся к Дарье, сидевшей возле окна. Она сняла свою огромную шапку, ее растрепанные волосы рассыпались по плечам. Даша не смотрела в мою сторону, наблюдая как за окном падает снег.

— Сироп надо? — рявкнула глыба и я вздрогнул.

— Не надо сироп.

Я взял два ледяных стакана и направился к столику. Дарья повернулась ко мне и наши взгляды встретились. Я сказал сам себе, почти вслух — Не будь идиотом! Не отпускай эту девочку! Я не понял, действительно ли сказал это вслух. Возможно, но только очень тихо. Да, так и было! Мои губы при этом еле шевелились. Наверное так же минуту назад говорила со мной женщина-глыба.

 

Я начал довольно осторожно, чтобы не спугнуть Дашу раньше времени. Чтобы не разочароваться, не оказаться внезапно отвергнутым по какой-то причине. Я старался уловить в ее жестах, словах или взгляде точно такую же осторожность, а еще лучше намек на то, что она не просто так сидит здесь со мной и пьет холодный молочный коктейль.

— Ты здесь живешь где-то?

— Нет, работаю. Поликлинику знаешь на Маршала Бирюзова? А ты журналист, вроде? Илья говорил.

— Да, вроде. Ты запомнила?

Дарья не ответила. Я хотел сказать, что помню вечер нашей первой встречи, что всю ночь я думал о ней, что искал взглядом ее красный пуховик, и сразу сбежал, как только увидел, что Илья ухватил ее за талию. Хотел сказать, но не решился. 

 

Мы сидели довольно долго, разговаривали о работе и о прошедшей учебе, о друзьях и родственниках, об увлечениях, о том что нравится и о том, что раздражает. В общем информативно готовили своего потенциального партнера к тому, чтобы потом не было вопросов, мол как же так? Я не ем вареный лук а у тебя аллергия на детективные сериалы! Мы были словно два волка, которые встретились случайно в зимнем лесу, принюхивались и заглядывали украдкой друг другу в глаза. По крайней мере мне хотелось так думать.

За окном уже начало смеркаться, я забыл причину по которой оказался в гастрономе, но теперь у меня не было желания покидать это место. Я вдруг захотел остаться здесь навсегда, просто сидеть напротив Даши и разглядывать ее лицо, смотреть как она улыбается. Но всему хорошему рано или поздно приходит конец. Реальность вернулась и навалилась на нас тяжким бременем. Дарья посмотрела на висевшие в зале часы.

— Андрей, мне бежать надо. Дома уже заждались наверное. С работы позвонила, сказала что еду, только в гастроном заскочу... а уже пять почти.

Мы вышли на улицу, где все еще шел снег. Я не знал что сказать, а времени оставалось все меньше и меньше. Попроси у нее номер телефона, болван! Не отпускай ее просто так! Ну что же ты ждешь?

— Мне на метро, — сказала Дарья и протянула руку.

Наверное это все. Ну да, чего я собственно говоря ожидал? Просто Даша увидела меня в очереди, вспомнила Новый год... ну посидели, поболтали о всякой ерунде. Это же все имеет простое объяснение. А я уже размечтался, нарисовал себе картинку про двух потерянных в лесу волков... Чушь какая-то. В конце концов мне тоже нужно домой. Позвоню Горшку и попрошу помочь со статьей, понедельники ведь никто еще не отменял.

Я просто чуть дольше подержал в руке ее маленькую теплую ладонь, буркнул — пока, и побрел в противоположную сторону. Через пару шагов я остановился, оглянулся и как год назад начал вглядываться в темноту, разыскивая красный пуховик. Сквозь падающие белые хлопья я увидел, как Даша идет в сторону станции метро. Не оглядываясь.

 

***

 

Мама скорей всего уже и не ожидала увидеть меня сегодня. Да еще и с пакетом молока.

— Ты куда пропал то? Пять часов! Есть будешь?

Я поймал себя на мысли, что это просто прекрасно. Мы снова вдвоем — мама и я. И нет никакой посторонней женщины, о которой нужно беспокоиться, которую надо ублажать, думать о том, понравится ей или нет... какой бы распрекрасной она ни была.

— Ага, мам. Я только позвоню.

Я набрал Олега Дмитриевича, слушал длинные гудки в трубке и все-таки думал о сегодняшней встрече. Какой-то еле заметный червячок точил меня изнутри. И эта червоточина не давала нашему уютному домашнему вечеру стать по настоящему счастливым.

— Олег Дмитрич, разговор есть. В общем, помощь ваша нужна.

— Помогу чем смогу, Андрюш.

— Завтра можем встретиться, Олег Дмитрич?

— Ах ты-ж! Я завтра в Останкино целый день... разве что в обед. Срочное что-то?

— Да ладно, я сам тогда. 

Но Горшок уже не хотел меня отпускать. Его помощь нужна кому то, это для Дмитича святое. Артем не оценил, а мне такая функция моего бывшего шефа вполне подходит.

— Я тебе пропуск на студию выпишу. Во сколько приедешь?

— Ну, в обед. Я не знаю, как вы скажете...

— Давай в час. Знаешь где бюро пропусков?

Я не знал, так как никогда не был на телецентре. Горшок мне все объяснил и пообещал что пропуск будет меня завтра ждать уже к двенадцати.

— Паспорт не забудь. До завтра.

 

Мы молча ели приготовленную мамой солянку и слушали по радио нечто заунывное про сельскую жизнь и любовь. Музыка, сопровождавшая постановку нагоняла неимоверную тоску и рвала мою душу на куски. Мама заметила что со мной творится что-то неладное, но старалась не подавать виду.

— Ма, ты помнишь соседа нашего по коммуналке? Рымаря?

— Ивана Карповича? Помню, конечно... а что?

Я впервые рассказал маме о том, о чем поведал мне в свое время отставной прапорщик перед самым своим арестом. О восточной Германии, о строительстве Берлинской стены, о собственных страхах и об утопической теории про западных немцев. Я не стал ей рассказывать только про странных друзей Дуремара, которые появились незадолго до прихода санитаров. Думаю, она снова стала бы нервничать, а мне сегодня нужно выспаться а не бегать пол ночи за водой и таблетками.

— Да ну... ерунда какая-то, — резюмировала мама, — как это такое может быть, что там никого нет? Нам по телевизору только и показывают, то самолет захватили, то у них цены растут.

— Я за что купил, за то и продаю. Я сам за границей не был, и не знаю у кого спросить можно. Я факты люблю, мам. Я же журналист или где?

— Ой, моя Элеонорка ездила в Болгарию по турпутевке, — внезапно вспомнила мама, — так что Болгария есть. И болгары есть.

— Элеонорка это которая бухгалтер у вас была? — спросил я, хотя прекрасно знал, что бухгалтерша на последней маминой работе была Зинаида Андреевна.

— Нет! Бухгалтерша, это Зинаида...

— Да знаю я мам! — рассмеялся я и тут же получил полотенцем по голове.

— Паршивец.

— Болгария не считается, — сказал я и встал из-за стола.

 

*** 

 

В воскресенье, ровно в половине первого я был уже у входа в Останкино. Да, телецентр жил своей жизнью и не имел права на отдых, потому что людям и в выходной день нужно что-то посмотреть по телеку, чтобы потом это обсудить. Я бы даже сказал — особенно в выходной день.

Получив пропуск я поднялся по лестнице к лифтам, где меня уже поджидал Горшок.

— Давай поднимемся наверх, там столовая хорошая есть. Заодно и ты поешь. Голодный?

Я сказал что не очень, но за компанию поем. Тем более хочется посмотреть, что это за столовка такая хорошая в Останкино. Мы поднялись на лифте, прошли каким-то невероятным лабиринтом коридоров и наконец попали в довольно маленькую столовую, нашли свободный столик и расположились за ним.

— Хорошо что позвонил, Андрей. Рад, что не забываешь старика. Так что там у тебя за проблема? Статья не выходит?

— Да в общем то затык сейчас по ряду вопросов. Статья — это так, повод всего лишь.

Я изложил Олегу Дмитриевичу вкратце свою проблему. Не имея опыта в международной журналистике я должен выдавать материал, о природе которого понятия не имею. У меня нет возможности общаться с иностранцами, пока еще я никуда из страны не выезжал. Конечно, я могу состряпать фельетон на заказ, оперируя только штампами и заготовками, но как воспримет это мой новый шеф? До этого я уже написал несколько статей и обзоров, но там было все относительно просто. Я под кальку копировал уже готовые материалы с якобы проверенными фактами, чуть добавлял от себя, подправлял стилистику и сдавал шефу на подпись. Но я находился буквально в растерянности, зачем я оканчивал МГУ? Чтобы просто переписывать готовые тексты? Мне хотелось получать больше фактов и на их основе строить и подавать материал. В общем, мне нужен был совет, насколько я свободен в своем творчестве. 

— Факты? На одних только фактах далеко не уедешь, Андрюш.

— Ну вы скажете тоже... Я когда в культуре работал, то хотя бы с людьми общался, фильмы смотрел, спектакли. Интервью брал, с натурой работал. И если фильм был полное дерьмо, я мог написать, что авторы не дотягиваю, героиня поверхностно отыграла... ну вы поняли...

— Слушай. Не хватает фактов, включи воображение. И вообще, ты себе как представляешь взять интервью у иностранца? Он что, правду тебе скажет? Они же враги наши идейные, у них в башке только и мыслей, как нас всех уничтожить.

Дмитрич говорил тихо, но я все равно боязливо поглядывал по сторонам.

— Или ты может хочешь обратно вернуться? — съязвил Горшок.

Сказать что я хочу вернуться, это признать что все мои труды были напрасны. И не только мои, ведь Дмитрич тоже приложил немало усилий для моего перехода.

— Нет, конечно.

— Понимаешь, Андрюша... правда она ведь не всегда нужна и не всегда полезна. Я когда военкором работал, меня здорово натаскали в первые годы войны. Я тебе сейчас расскажу историю, но это строго между нами, Андрей.

Я кивнул.

— Я в августе сорок первого был под Вязьмой, немец тогда пер страшно, по всем направлениям. Я вернулся в редакцию и ребятам нашим возьми и расскажи. Секретов между нами не было. Ну я сводку подготовил для газеты и к начальству значит. Прихожу. Сидит наш редактор Светлов и парторг, Степаненко Богдан Иванович. Хороший мужик был. Прочитали они статью и Степаненко говорит, какие к черту немцы в Вязьме! И тычет мне картой, вот мол смотри! Минское направление. Вот где они сейчас! Где Вязьма, а где Минск! Тут ещё выясняется что кто-то из наших доложил, мол я слухи распускаю и деморализую личный состав.

— Жесть.

— Погоди, Андрей. Это ещё не жесть. Жесть дальше будет. Закрыли меня в подвале, прямо там, в здании газеты. Связали руки, ноги. Сиди, говорят. Будем разбираться. Не знаю сколько уж я там сидел, может часов пять, может больше. Потом пришел Богдан Иваныч и два солдата с ним. Развязали, постригли меня и побрили, дали чистое исподнее и я при них переодеваюсь. А у самого руки трясутся, не знаю что и думать. И они молчат. Завязали мне глаза и вывели во двор. Я стою босой на морозе, градусов 20 наверное было. Пришел так же Светлов, я его голос услышал. И тут Богдан Иваныч вдруг зачитывает мне приговор, громко так, с выражение. За деморализацию личного состава в военное время и так далее...

Олег Дмитриевич минуту помолчал и задумался, наверное снова переживал тот непростой эпизод своей жизни.

— Да. Я тогда на колени упал, плакал даже. Да, Андрюш, вот прямо в ногах у них валялся. Но меня снова поставили на ноги и Богдан Иваныч скомандовал — огонь!

— Ну и? — спросил я, с трудом веря в то что услышал только что.

— И ничего. Стреляли в воздух. Я чуть не помер тогда, Андрюш. И без пули сдох бы прямо там во дворе, идти обратно сам не мог, ноги не шли. А потом дали мне сто грамм спирта, мой листок обратно. Степаненко сказал, у тебя мол 20 минут есть чтоб все исправить. А у меня руки не слушаются, я карандаш держать не могу. Но кое-как справился, жить-то хочется.

Мы молчали несколько минут. Я переваривал услышанное.

— И вот скажи мне теперь, кому стало бы лучше узнай народ, что немцы уже под Вязьмой? Героизма бы у них прибавилось? Сомневаюсь. Богдан Иваныч толковый был мужик, дельный. И душевный, кстати. Он много чего понимал в партийной работе и пропаганде. Это уже через года два, уже в 43 можно было с фронта правду писать, когда мы немцев обратно на Запад погнали. Правда, Богдан Иваныча уже не было с нами... Жаль его...

— А что с ним? Погиб?

— Расстреляли через полгода. За измену Родине.

— Как же так?

— Да вот так. Завистников везде хватает. Вот тебе история про правду, Андрей. И про факты твои.

— Не сравнивайте. Тогда время было другое, война.

— Время оно всегда одно, Андрюш. Я вот здесь в Останкино по какому поводу, знаешь?

— Нет.

— Программу снимают ко дню журналиста. И меня как участника и военкора пригласили рассказать. Ты думаешь им понравится, если я сейчас выйду и расскажу как очевидец эту самую историю?

Я покачал головой.

— В общем, у тебя свободы для творчества выше крыши. Фантазия у тебя есть, так что дерзай. Ты главное помни, они про нас правды никогда не напишут. Ну и ты можешь особо не стесняться, понял?

Горшок глянул на часы и присвистнул.

— Однако, заболтались мы с тобой. У меня перерыв уже заканчивается. Дорогу сам найдешь?

Я кивнул и побрел по коридору.