Непрочитанные письма — 15

Вчера оживление среди охраны привлекло мое внимание Знакомое смуглое лицо. Ба! Да, это наша бывшая охранница Гаянэ, около года назад уволившаяся и перебравшаяся к сестре в Париж. Посвежела, похорошела, приобрела французский шик. Как сказал бы Серж Гинзбург «Возвращение блудной Эсмеральды».

— Привет, Гаянэ! Рада тебя видеть. Сияешь... Как там жизнь в розовом цвете? 

— Взаимно! Теперь я в гостях на родине.

Цыганская улыбка даст фору голливудскому оскалу. Кочевой образ жизни у нее в крови. Чует мое сердце, что к краже из Лувра имеют отношение цыгане!

Леонардо Да Винчи предпочитал небольшие помещения, считая, что маленькие комнаты оживляют разум, а большие отвлекают. Световую часть дня я провожу в масштабных интерьерах, что не способствует никакому виду творчества. Имитировать талант ни у кого не получится. Притворство в искусстве сразу заметно. Но всемирно известными личностями становились и алкоголики, одержимые исповедальной горячкой. Можно, конечно, начать пить, как Эрнест Хэмингуэй, и транслировать миру свой пацифизм, или на манер Венедикта Ерофеева со знанием дела смаковать унижающую человеческое достоинство действительность. В моем случае, это бесперспективная затея: Чарльза Буковски мне не перепить. И, должна признать, он чертов Гений. Остается одно, послушать классика: «Быть знаменитым некрасиво...» Пишут все, кому не лень. А мне искренне лень. В лени мы всегда искренни. Сейчас тоже лень, приходится себя превозмогать. Иногда у меня случаются приступы интереса к чему-либо, но они временны и не глубоки. Чаще я меланхолично взираю на сюрреализм действительности. Саркастические замечания эмоционально затратны, с возрастом приходится экономить внутренние ресурсы. Делаю вдох, медленно выдыхаю и продолжаю предаваться патриотическому пофигизму.

Моя муза вечная хиппи. В какое тряпье она не рядилась, какие прически не делала, ее всегда выдает какая-то мелочь: то под пудрой проступают неблагородные веснушки, то вместо замысловатого браслета ар-деко запястье украшает легкомысленная фенечка, то в прическу мадам Помпадур прокрадется тонкая шелковая косичка. С моей музой нельзя идти в разведку. Нас не издадут миллионными тиражами в мягких обложках для бюджетного читателя, не вручат всякие Антибукеры седые титаны печатного слова, не пропоют хвалебные оды в медиа-изданиях задроченные карьерой критики и телевизионные тети а-ля Блаватская не захотят беседовать с нами на равных. Нам не на что надеяться в мировой Литературе.

Бессонница толкает Лизу приобщиться к прекрасному. Она словоохотлива перед выходным, предвкушая отдых, шоппинг и поход в ресторан. Но запрос на литературный фаст-фуд выдает отсутствие вкуса.

— Что ты сейчас читаешь?

— Буковски «Почтамт».

— Не понимаю что все находят в этом алкаше!

Сейчас она зачитывается книгами какой-то бывшей мастерицы по шугарингу и депиляции интимных зон, которая однажды решила стать писательницей. 

— Представляешь, она пишет, что видит там с подробностями. Какие перед ней люди, их судьбы...

Интересно, Лиза сама представляет какой роман мог бы родиться у ее гинеколога, например. И он посвятил бы читателей в её эротические тайны.

На мосту канала Грибоедова уличный музыкант неплохо исполняет песни Цоя. Вокруг собралась небольшая фанатская группа. Лиза вспоминает шальную юность, улыбаясь, и ее взгляд сразу молодеет.

— Мы с подружкой лет в шестнадцать, выпив вина, раскрасили лица, как музыканты группы «Kiss». Шли такие гордые по Невскому, ни на кого не смотрели. Я часто зависала в Ленинградском рок-клубе на концертах. Однажды с приятелем попали в такой замес. Поклонники «Алисы» были самые отмороженные, началась драка с ментами. Мы вылазили через окно в туалете. Мне порвали джинсовую юбку, а приятель остался без пуговиц на рубашке. Весело было!

Да гори всё синим пламенем. И Нотр-Дам и Лувр иже с ним. Какое вам подавай искусство! 

Творцы создавали бессмертное, а мы уничтожаем вечность.