9 1/2 недель. Часть 1

Жаркая летняя ночь уже на исходе и где-то маячат первые отблески рассвета. В комнате отдыха нас всего трое. Почти все бригады на вызовах.

Я лежу с закрытыми глазами, смысла спать уже нет, через несколько часов закончится смена. Я сдам машину сменщику, подобью бабки за слитую соляру, пойду домой, выпью губастый водяры и завалюсь спать...

Я вслушиваюсь в тишину этого уже почти утра, которое разбавляет мерный храп Сергеича, который за долгие годы работы водителем на скорой выработал уникальную возможность отрубаться за считанные секунды, ещё до того, как голова коснётся подушки.

Я жду, когда по селектору диспетчер выкрикнет пятнадцатую бригаду и тогда я не торопясь слезу со шконки и потопаю к машине и, пожалуй, ещё успею перекурить до прихода медиков. Юля вся заспанная с красными глазами, молча прыгает в салон. Ко мне в кабину пыхтя заползает Воробей. Он как всегда, что-то бубнит, с края рта у него свисает слюна.

— Новый Арбат, «Честерфильд», — пробубнил Воробей, настроив свои окуляры, всматриваясь в коммуникатор. — Только, Вань, давай не спеши, перекурить надо.

Он закуривает и продолжает со мной разговаривать, но я его не слушаю. Я пытаюсь понять, о чём думает она, хочется урывком посмотреть на её лицо. За всю смену она не произнесла ни слова.

Мне всегда нравилось её заспанное лицо, когда некоторая напускная суровость и вальяжная циничность, присущая многим медикам, уступала место её естественной красоте. Просыпаясь с ней в одной кровати я знал, я был абсолютно уверен, что ни с кем кроме неё я не смогу больше быть и не смогу никого полюбить...

Вырулив на Большую Дорогомиловскую я повернул на Кутузовский проспект. За гостиницей «Украина» загорался новый день. Прямо посредине Кутузы стоял пёс и смотрел в сторону обочины. Около тротуара лежал сбитый щенок, а рядом с ним металась сука, не понимая почему он не двигается и не бежит за ней. Так заканчивалась смена и наша жизнь растворялась в ласковых лучах восходящего солнца...

 

2

Веселье то затихало, то возобновлялось новой волной. Несколько знакомых лиц мелькало вокруг меня, но были в основном незнакомые. Я никого не замечал, кроме Юли. Где-бы она не оказывалась в этот момент я постоянно натыкался на неё. И казалось наши взгляды постоянно соприкасались и в этот момент сыпались искры.

Это был её день рожденье, и я там оказался случайно. Я отслеживал каждое её действие, каждый жест, как она говорит, смеётся, как поправляет прическу, как она смотрит и я знал, что она знает, что я смотрю за ней — это была такая своеобразная игра.

Кроме общих фраз мы за весь вечер не перекинулись ни словом, мы не были вместе, хотя у меня было такое чувство что мы одни в квартире. Я смотрел в её глаза и чувствовал жажду, я хотел пить, быть пьяным, убитым её любовью и я видел такую жажду в её глазах.

В какой-то момент по рукам пошла гитара. Старая раздолбанная шестиструнка, которая плохо строила и на её деке красовалась наклейка с Виктором Цоем. Что-то пели хором, что-то по одиночке. К утру все стали потихоньку расползаться громким смехом наполнив коридор. Я сидел на подоконнике и перебирал струны на гитаре. Наконец, когда гогот стих Юля вошла в комнату.

— Сыграй мне что-нибудь, — попросила она.

Я играл старую дворовую песню про большую и светлую любовь. Гитара звучала кривовато, впрочем, и голос мой после выпитого так же был не на высоте. В окне за моей спиной чёрное небо начало светлеть. Я закончил петь, поставил гитару в угол и слез с подоконника.

— Наверное и я пойду.

— Останься, — она взяла меня за руку и притянула к себе. — Не уходи... — И я почувствовал сладковатый вкус её помады у себя на губах.

За нами город начинал жить и я чувствовал её грудь, в своих руках, её частое дыхание...

 

3

Мы стоим на вызове в тихом дворе в глубине Украинского бульвара. Старый дом, в котором возможно жили партийные руководители и их семьи, заботливо окружён тополями. Субботняя ночь в разгаре и смена где-то на половине и сейчас затишье.

Вечерняя суета стихла и теперь впереди были герои кабаков, которые ближе к утру возомнят себя Джейсоном Стетхемом и попытаются вырубить всех, до кого смогут докопаться...

Радиоприемник негромко выдает Guns N Roses «Simphaty of the Devil» и голос Акселя Роуза вводит в какое-то состояние полусна, волшебства, в которое начинаешь верить в такую ночь, в такой час. Я всматриваюсь в чернь безлунного неба и пытаюсь что-то там увидеть, какие-то ответы на свои вопросы, ведь я точно знаю, что парень, который сидит там наверху и разыгрывает все эти наши драмеди прекрасно знает ответы вообще на все вопросы, но смешно было бы если бы он мне ответил.

За целую смену она опять не произнесла ни слова и вновь делает вид, что между нами ничего и никогда не было, впрочем, может я действительно хотел многого и верил, и надеялся больше, чем следовало бы в данной ситуации.

Воробей с Юлей вышли из подъезда. Она плетётся сзади него усталая, не поднимая взгляда садится в салон и захлопывает дверь. Я бы хотел повернуться к ней и увидеть её глаза — не эти холодные ледышки, а те в которых я видел огонь, сжигающий всё вокруг, тот самый огонь, который я ошибочно принимал за любовь.

Я вылезаю из машины, и мы с Воробьём стоим, курим. Он ещё держится бодрячком и поправляя очки рассказывает мне про старушку, к которой они ходили на вызов, я киваю и улыбаюсь, но на самом деле я его не слушаю, просто не могу сосредоточится.

Я смотрю как в лобовом стекле отражается свет фонаря, тихо шумят тополя и в моей голове всё ещё поёт Аксель Роуз про симпатию к Дьяволу, и я знаю, что за лобовым стеклом, там внутри скоропомощной машины сидит девушка, которую я до сих пор люблю и она смотрит на меня, я чувствую на себе взгляд её ледяных глаз. И несмотря на тепло, гуляющее по московским дворам, меня пробирает дрожь...

 

4

Она появилась случайно, будто возникла из ниоткуда. И когда я вспоминаю нашу первую встречу у меня в голове почему-то крутится ненавязчивая битловская «Penny Lane». Поздняя весна, город после дождя свеж и в лёгкой дымке. Вернувшись с вызова, я увидел её. Она курила в толпе медиков у входа в подстанцию. Невысокого роста, светлые волосы и невероятно синие глаза. Впрочем, глаза я увидел позже.

Как-то ненавязчиво завязался разговор, оказалось, что мы жили в одном районе и учились в одной школе, так что быстро обозначился круг общих знакомых. Впрочем, из района я давно уехал и никого из тех самых знакомых давно уже не видел.

Так как она улыбалась никто не улыбался, так по крайней мере мне казалось, а может так и было на самом деле, скорее всего так и было и я говорил глупости, а она смеялась. Мы сидели за мойкой и курили вспоминали общих знакомых и в воздухе том весеннем повисла та самая лёгкость, которая рождает чувство влюбленности и вседозволенности. Вырастают крылья за спиной. Случается некая химическая реакция и ты всё это чувствуешь и хочется дышать полной грудью.

Потом как-то всё закрутилось. Она училась и редко выходила на смены, а когда выходила то мы не сталкивались. И вот наконец-то наши графики совпали и мы работали в одной бригаде. Тёплая ночь сгущала краски московского неба, и мы стояли в первой градской, в распахнутые двери машины влетали летние запахи, будоражили и сводили с ума.

Воробей ушёл сдавать больного, а мы сидели друг напротив друга и ловили открытым ртом это волшебство. А потом мы поцеловались. Всё случилось как-то само собой и это казалось логичным продолжением того, что мы тогда оба чувствовали и я знал, что она чувствует тоже самое. Не надо было слов в ту летнюю ночь они были лишними, ненужными.

Я ловил её дыхание, вкус её губ, моя рука скользнула к её груди и не была остановлена, и Бог знает куда бы оно всё дальше зашло если бы не появился Воробей и не наткнулся на нас своим близоруким взглядом.

— Опа, я это — промямлил он в смущении, — пойду это перекурю...

В ту ночь всё началось по-настоящему. Я понял, что пропал, влюбился и всё что было до этого было не совсем важно, вернее оно было важно, но теперь уже в другой галактике параллельной вселенной, которая была до нее. Всё что было до неё не было мной.