Суп — огонь!

Горбушкина выгнала из дома жена. Сонечка. Та, которую он ласково называл Кнопочкой. И та, что в ответ величала его Пусиком. И вот Пусик оказался на холодной скамейке у подъезда, в одной пижаме и тапочках на босу ногу. Всего минуту назад ничто не предвещало катастрофы, а теперь он с тоской смотрел на освещённое окно своей кухни на третьем этаже.

Внезапно дверь подъезда открылась, и на улицу с мусорным ведром вышел сосед Олег. 

— Серёга? Ты что ли? — оглядел он пижамный прикид. 

— Опять на балконе курил? 

— Она меня выгнала... — потерянно ответил Горбушкин. Олег, многодетный отец и ветеран супружеских ссор, понимающе вздохнул. 

— Понятно. Ну что ж, сиди тут, не уходи.

И, оставив ведро рядом с понурым Горбушкиным, Олег скрылся в подъезде. Через пять минут он вернулся со старым свитером и стаканом чего-то крепкого. 

— Рассказывай, — сказал он. 

— Но для начала надень и выпей. Горбушкин с рассеянным видом натянул свитер, взял стакан и опрокинул его содержимое в себя. Ноль эффекта. Спустя десять минут молчания Олег снова нырнул в подъезд и вернулся с початой бутылкой, вторым стаканом и парой шоколадных конфет. Он молча наполнил стакан Серёгин и свой. Они чокнулись и залпом осушили.

— Знаешь, что сердцу натужно, то нахуй не нужно, — глубокомысленно изрёк Олег. Горбушкин как-то по-бабьи всхлипнул — и плотину прорвало. 

— Она сказала, что я... что я не мужчина, а так... И что её розовый халат имеет больше решительности, чем я! Олег согласно кивал, разворачивая конфету.

— Халат, говоришь? А ты в чём был виноват-то? Опять про тёщу что-то ляпнул? 

— Да нет, ну... — взвыл Горбушкин. — Я сказал, что она суп переперчила. А она его по рецепту своей мамы варила! Олег задумался, размазывая шоколад по пальцам. 

— Тэк... Это стратегическая ошибка. Критиковать мамин суп — это как на минном поле танцевать. Надо было действовать хитрее. 

— Как? — уставился на него Горбушкин с надеждой пьяного человека, уверенного, что сосед сейчас откроет ему великую тайну мироздания. 

— А ты бы сказал: «Сонечка, суп — огонь! Но может, добавим чуть-чуть водички, чтобы его мощь немножко укротить?» И всё. И вот тут ты бы уже не маму критиковал, а мощь супа укрощал. Горбушкин смотрел на Олега с благоговением. 

— Олег... ты гений. 

— Я знаю, — скромно ответил сосед, наливая ещё. 

— У меня же трое детей и тёща в соседней комнате. Я тут как разведчик за линией фронта. Выживаю.

Вдруг лицо Горбушкина озарилось новой гениальной мыслью. 

— Я тогда сейчас пойду её этим супом... укрощать? Олег поднял палец. 

— Нет. Первое правило укротителя — не лезь к хищнице в клетку, когда она в гневе. И когда ты в свитере с оленями и от тебя пахнет как от самогонного аппарата. Второе — будь мужиком, покажи характер. С этими словами он потянулся за бутылкой, но не удержал равновесие и плавно съехал со скамейки на асфальт.

Горбушкин уставился на него сверху. 

— Ты куда? 

— Я? — изрёк Олег с асфальта. 

— Я, брат, никуда. Я — на оперативный простор. Иди ко мне. Здесь, считай, штаб. 

Горбушкин послушно сполз со скамейки и устроился рядом. Два друга, спиной к холодной земле, молча смотрели в ночное небо. 

— Знаешь, — философски заметил Горбушкин — а звёзды-то красивые. 

— Это не звёзды, — хмыкнул Олег. 

— Это у тебя в глазах от перца двоится.

— Всё равно красиво, — упёрся Горбушкин. 

—Лучше, чем твой суп. И они оба захохотали так, что загорелся свет в окнах второго и третьего этажей. 

—Олежа, мы тебя заждались, — голос с балкона второго этажа был ласковым, но безапелляционным. Олег дёрнулся, перекатился на живот и встал на четвереньки. 

— Всё, Серёг, пора. Может, к нам? 

— Олеееег... 

— Не, спасибо, друг, я ещё немного посижу, полюбуюсь звёздами. А ты иди.

После этих слов Олег расслабился и повеселел. Он зацепился за скамейку, подтянулся и встал. 

— Ты, Серёга, главное, не робей. Не прогибайся. 

И он поспешил скрыться в подъезде, оставив ведро с мусором стоять у скамейки. Горбушкин перебрался на скамейку. Он лёг на спину и уставился вверх. Смотреть было особо не на что — кусок ночного неба да тёмные прямоугольники окон. И всё-таки звёзды были красивые. Одинокие, как он сам. «Не прогибайся...» — эхом отозвался в голове совет Олега. А как не прогибаться, когда внутри всё сжалось в комок? Он отметил, что свет на третьем погас. Окно стало чёрным и пустым. Горбушкину стало ещё тоскливее. В горле встал ком, и он злобно сморкнулся в сторону ведра. Закрыл глаза, пытаясь уснуть, но холодные доски скамейки леденили бок, да и обида не отпускала. Он снова уставился в небо. В эту секунду над крышей соседнего дома прочертила небо и погасла маленькая точка. 

«Вот и всё», — с горькой усмешкой подумал Горбушкин. Но всё же зажмурился и загадал самое простое желание.

Тихо скрипнула дверь подъезда. Он не открыл глаз. «Олег, — подумал он, — про ведро вспомнил». Но шаги были лёгкими, не мужскими. Пахнуло чем-то знакомым, домашним — то ли гелем для душа, то ли чаем с лимоном.

Кто-то присел на край скамейки. 

— Сережа, иди домой. Замёрзнешь, — тихо сказал голос. Горбушкин открыл глаза. На краешке скамейки сидела Соня. В любимом розовом халате, в тапочках на босу ногу. И больше всего на свете ему вдруг захотелось не спорить про суп, а просто чтобы она осталась. 

— Я, может, и вправду переперчила, — сказала она, глядя куда-то в сторону. 

— Да я сам дурак, — выдохнул он. 

— Идиот, — она наклонилась и потрогала его щёку. — Весь холодный. Иди греться. 

— Подожди, я сейчас. Горбушкин схватил ведро, оставленное Олегом, и сходил выбросить мусор. «Разведчикам ошибаться нельзя» — мелькнула мысль.