Укрощение строптивых

Частная хроника эпохи построения неразвитого капитализма

Невыспавшийся гражданин майор, с унынием глядя на бланк протокола, в третий раз спрашивал:

— Значит, вы утверждаете, что проникли в квартиру гражданки Семихатькиной с целью интимных отношений?

— Почему проник? Она сама меня пригласила! — отвечал его визави. Вчера он снял ее прямо на улице. Или она его сняла. Пьяная в хлам. Грохнулась в двух шагах от него в прибордюрный сугроб и, с трудом фокусируя огромные, как сливы, зрачки, каркнула:

— Муззчина! Закурить не найдется? — и когда вытащил ее из сугроба, тяжко привалилась грудью и призывно засопела:

— Мотор возьми!

Сценарий дальнейшего заезжен миллионами подобных пар. По сто грамм у прилавка полуночного комка. Сигаретка на двоих возле мусорных баков. Поцелуи взасос в лифте и безуспешные попытки дамы попасть ключом в замочную скважину. В апартаменты гражданка Семихатькина ввалилась, считая косяки и картинно скидывая с плеч слипшуюся от грязного снега шубку. Озарила нового знакомца многообещающим взглядом через плечо, и тот без колебаний шмыгнул вслед за новоявленной женой Потифара в вожделенную темноту спальни.

— А каким образом в квартире оказался гражданин Рякин? — продолжал вопрошать невыспавшийся майор.

— Через дверь!

— Вы ему открыли?

— У него свой ключ.

— Так зачем он пришел?

— Полагаю, тоже с целью интимных отношений!

— Почему же ушел?

— Не знаю. Наверное, захотел вызвать милицию.

— Зачем?

— Чтобы обеспечить себе доступ к интимным отношениям.

— То есть, вы его насильно заставили уйти?

— Нет. Он сам. Абсолютно по взаимному согласию, — изобразил улыбку на изрядно помятой физиономии визави, злоумышленно искажая обстоятельства произошедшего. Но какой мужик признается, что его пинками выпроводили из квартиры то ли жены, то ли любовницы, то ли просто женщины, на которую он имеет виды?

Но кто мог подумать, что гражданин Рякин окажется настолько злопамятным, что добежит до ближайшего автомата и вызовет милицию? И силы правопорядка откликнутся на такой вздорный звонок?

— Однако гражданин Рякин в своем заявлении пишет, что «неизвестный мужчина проник в квартиру гражданки Семихатькиной и забаррикадировал дверь, что внушает опасения за жизнь и здоровье указанной гражданки», — настаивал гражданин майор.

— Голимая лажа! Какой «неизвестный мужчина»? Я со Славкой пять лет на одном курсе в институте учился. В КВН в одной команде играли! Знаю его как облупленного, и он меня! С какого бзика у него взялись «опасения за жизнь и здоровье»?

— Интересная у вас встреча однокурсников получилась! — констатировал гражданин майор. Тоскливо зевнув, в очередной раз предложил:

— Так! Давайте начнем сначала! Вы утверждаете, что познакомились с гражданкой Семихатькиной на улице и ранее знакомы не были? — майор явно тянул время, чего-то выжидая, и дождался. Дверь распахнулась, и в комнатушку ввалился сияющий Рякин:

— Готово! Ленка на тебя заяву накатала! — судя по тому, насколько свойски он держался в майорском кабинете, здесь он был за своего человека. — Как ты к ней в квартиру вломился, избил и всё прочее, причем в извращенной форме! — швырнул на стол майору исписанную аккуратными дамскими каракулями бумажку, и тот слегка оживился.

— Не катит! — потянулся на жестком арестантском стуле Венедиктина. — Абсолютно обоюдное согласие! Что, есть следы насилия? Акт медицинской экспертизы?

— Не выпендривайся, Венедиктина! Чтобы тебя под шконку законопатить, никакой экспертизы не требуется! Пластиковый пакет на тыкву, электрошокером по яйцам — сам чистосердечное подпишешь!

— Товарищ майор! — пастушеской свирелью взвыл подозреваемый по ст. 131. — Вас не оскорбляет тот факт, что гражданин Рякин использует правоохранительные органы для сведения счетов с человеком, которому отдала перед ним предпочтение девушка?

Товарищ майор отвел глаза и хмыкнул. Гражданин Рякин взорвался:

— Гнида ты, Венедиктина! За что надумал уцепить! Да не хочу я тебя засадить, не менжуйся! Наоборот, пришел, чтобы на поруки тебя, дерьмо такое, взять! Вон, майор объяснит!

Правоохранительный товарищ хмыкнул еще раз:

— Вячеслав Петрович организовал в нашем районе типа исправительной коммуны. В каком-то смысле — ашрам для тех, кто оступился, но кого еще можно спасти. Никаких особых ограничений, но меру своим поступкам придется соблюдать. Очень настоятельно рекомендую принять предложение Вячеслава Петровича…

— А куда ему деться! — наседал Рякин. — Слышь ты! Ходок по алкашовкам! Я же про тебя всё знаю! Хочешь начистоту? Вот, майор свидетель будет! Завод, на который тебя загнали по распределению, два года как накрылся медным тазом. Поверить в то, что можно заработать на жизнь игрой в покер, может только дурак. Которым ты и оказался. Жена тебя выгнала, чтобы не кормить зря. Последние полгода живешь тем, что подъедаешь объедки из буфета в покерном притоне. Когда пускают за стол, обыгрываешь по мелочи лохов. Но вчера нарвался на серьезных пацанов и просрал всю свою жизнь. Почек не хватит, чтоб расплатиться. Тебе или в ванну ложиться венки резать, или ко мне в общагу на полный пансион. Майора, вон, попросим провести с твоими кредиторами разъяснительную беседу. Чтоб башку тебе не отпилили. Мол, нехорошо экс-технолога по переработке пластмасс в покера обыгрывать и долгами обуживать. Он это умеет! — майор оловянистым взглядом зыркнул на визави.

— Где его вчера подрали? В Гурьевке, что ль?

— А, может, лучше венки порезать? — улыбнулся Венедикт. — Что там у тебя — на полном пансионе?

— Поживешь — узнаешь! Все равно идти тебе некуда! Думаешь, бабу вчера снял, сумеешь у нее отсидеться? Хрена! Эта алкоголичка первая тебя сдаст!

— И за что же мне такая благодать — этот твой пансион?

— А за то, что пять лет вместе учились. И даже, вроде, приятелями числились! — Рякин выдержал паузу и набычился. — Кому, если не мне, теперь из тебя человека делать? На, подписывай! — Рякин достал из подмышечной папки листок бумажки с гербовыми завитушками по краям. Венедикт пробежал глазами заглавные строчки: «Заявление. Настоящим прошу принять меня в Общественную организацию «Касса взаимопомощи Артели трудового народа Ленинского района города…», — поскреб небритую щеку и взял ручку.

— Так-то лучше, — примирительно пробурчал майор. — Заявление-то выбросить? — спросил, наблюдая, как молодой человек побитой жизнью наружности подписывает заявление о вступлении в Кассу «Ленинского района».

— Оставь на всякий случай, — буркнул Рякин. — Нужен же этому оглоеду стимул начать новую жизнь!

Типо Ровиньяно

Венедиктина очнулся вечером того же дня в относительно чистой постели в незнакомой комнатёнке с обшарпанными обоями. Ныло все тело, в черепушке перекатывались чугунные шары. Слегка подташнивало. «Брали» его вчера из кровати рандомной возлюбленной по всем правилам штурмового искусства, словно какого террориста.

А сейчас его трясли за плечо.

— Здравствуйте! Я ваш сосед! — сквозь астигматический туман Венедиктина разглядел возле себя маленького человечка, почти что гномика из детской сказки, аккуратнейше одетого в стиранную перестиранную рубашонку-ковбойку и штопанные джинсы, исходящего лучами сочувствия и доброжелательства сквозь диоптрии массивных очков. — Вам надо успеть в столовую! Понимаю, как вам тяжело, но если не покушаете сейчас, до утра тут есть нечего.

— Нах столовую! — простонал Венедикт. — И так хреново! У тебя водочки нет?

— Водки? — опешил гном. — Что вы? Вам в вашем состоянии спиртного совершенно нельзя!

— Не нельзя, а даже нужно! — поправил гнома молодой человек побитой наружности. Тот буквально отпрыгнул от венедиктова ложа страданий.

— Нет! Нет! Водки я вам дать не могу! То не разум в вас говорит, а ярость и худо воздвигают трон в душе вашей!

Венедикт приподнялся и нашарил взором над кроватью соседа иероглифический значок пути, вырастающий из раскидистого лотоса с возлежащим поверх него барашком.

— А-а! Так вот тебя сюда за что!

— Нет! Что вы! Что вы! — по-заячьи заверещал гномик. — Я сам! Только сам! Я долгом своим и счастьем почёл придти сюда и стать поддержкой тем, кому терновый венец стал путем к духовному выздоровлению! — Венедиктина со скорбью подумал о том, что бывший однокурсник осложнил ему возврат на лоно прогрессивного человечества соседством с мессией одной из одержимых спасением человечества сект.

— А там-то, на воле, что? Поддержкой не нужно уже заниматься?

— Здесь нет неволи! — брызги слетели с губ гномика. — Это же артель! Собор некоторым образом! Здесь те, кто в духовном слиянии решил искать спасения. А там… Там… люди еще не готовы! Слишком одержимы суетой, погоней за мирским и тленным. Автомобили, квартиры, женщины! Автомобили, квартиры, женщины, — гном запальчиво перечислил несколько раз все то, чего он был лишен свою сознательную жизнь. И несознательную тоже. — Автомобили, квартиры, женщины! И все всё рвут к себе! Где уж тут принять истину! — гномик застыл в позе просвещенного бодхисаттвы, и лупы его очков неожиданно засветились лучезарным, хотя и отраженным от лишенной абажура лампочки светом. — А здесь ведь Вячеслав Петрович собрал тех, кого уже коснулась праджня прозрения. Тех, кто понял, что спастись можно только совокупно, обществом, коммуной! Кому выпал терновый венец, но ведь недаром для этого венца была избрана именно Россия? Она пройдет сквозь тернии, выйдет неопалимой из купины и возвестит миру новую эру!

— Слышь, земляк, — просипел Венедиктина, стараясь удержаться на уровне торжественности момента. — Ты бы и вправду меня поддержал. Сгоняй на кухню или что у вас тут! Принеси похавать, а то что-то у меня от твоего доклада солитер проснулся…

… Наутро, опираясь на верное плечо соседа, Венедикт спустился в столовку сам. Кормили тут по армейской моде кирзой без масла. На запивку давали компот, настоянный на мешковине.

После завтрака Рякин вызвал его в кабинет и сообщил, что в «Кассе взаимопомощи» даром никого не кормят, и он принимает бывшего однокурсника на работу — дворником.

— Славка! Ты охренел! У меня ж сотрясение мозга! Мне лежать надо!

— Да ладно! Физический труд на свежем воздухе — самое то для твоих мозгов! Хотя нельзя сотрясти то, чего нет! Валяй! Лопата, ведро для мусора в чулане у входа. Территория в пределах забора. Не вздумай сбежать со своим сотрясением в поликлинику. Им о фактах обращений с жалобами на физические повреждения полагается в ментовку докладать. А там заява ленкина на тебя лежит. Так что трудись, ни о чем не беспокойся. Обед в двенадцать. Good luck — так говорят у вас в покер клубе?

Через полчаса на Венедиктину было жалко смотреть: щеголеватое пальтецо не грело, руки в тонких кожаных перчатках заледенели, из носа текло, тонкие сигареты, настрелянные в покерном клубе, выпадали из посиневших губ. Попытка войти в отапливаемое помещение была жестоко пресечена. У входа в общагу торчал долговязый субъект с длинным унылым носом, растущим прямо из-под челки, и бейджиком «Служба безопасности» на нагрудном кармане.

— Иди! Тебе работать велено! — и на венедиктов вопрос:

— А ты тут кто? — в ответ переросток молча толкнул молодого человека замерзшей наружности в грудь, вроде бы не сильно, но так, что Венедикт, теряя равновесие, скатился кубарем по обледеневшей лестнице и влетел спиной в ближайший сугроб.

Видя бедственное положение соседа, на подмогу ему выскочил гном-сосед по комнате.

— Эх, люблю морозец! — кричал коротышка из-за сугробов, взметывая лопатой клубы серебрящейся снежной пыли. — Эх, зимушка! Русская зима! — но мессианского запала у него хватило на четверть часа. По истечении какового срока Венедиктина прислонил окоченевшего проповедника к стенке общежития, сунул ему в рот недокуренную сигаретку и принялся для сугреву расстреливать снежками.

За этим занятием и застал молодых людей Славка Рякин: грузный, мужиковатый, в лохматой дохе и разлапистой шапке-ушанке, окутанный клубами пара от натужного дыхания, с массивной папкой, торчащей из-под мышки:

— Резвитесь, суслики? Венедиктина! Тебе, я смотрю, работать на свежем воздухе полезно! Ишь как зарозовелся! Прямо, десертный поросенок! Молодец! Молодца! А я вот из обладминистрации! С совещания. Грант получать будем! По весне производство откроем. Соседа твоего вон, Викторыча, мастером назначим! Будет вам проповеди читать на индустриальную тему! А, Викторыч! Пойдешь в мастера?

— На все воля вышняя, — пролепетал задубевший гномик.

— Чего скукожились? Замерзли, что ли? Ну, ладно! Хватит на сегодня. Ступайте, грейтесь! А то, может, первача с устатку? Венедиктина! Выпьешь со мной чего бог послал? — не совсем уверенно предложил Рякин.

Жизнь отучила молодого человека покерклубной наружности отказываться от какой-либо халявы. Они прошли в рякинские апартаменты. Жил Рякин в такой же комнатушке, как и все в этом общежитии, только один. Койка была аккуратно застлана солдатским одеялом, бархатная накидка на столе создавала впечатление старомодного уюта. Почти треть комнаты занимал шкаф — массивное строение, покрытое рояльным лаком, с зеркалами, окантованными медью дверцами и зубчиками наверху. Сразу возникало впечатление помеси добротного жилища крепкого деревенского мужика с походной экипировкой дореволюционного фельдшера-ходока народ.

Самогонка у Славки была знатная: пружинила на языке и обдавала изнутри мягким теплом.

— Все дуешься на меня? — Славка мучительно долго цеплял склизкий грибок вилкой. — А ты не дуйся. Я тебе добра желаю. Можно сказать, эксперимент на тебе поставить хочу. По возвращению человечества на правильные рельсы, — Викторыч от самогонки отказался, и Рякин отправил его на кухню жарить картошку. — Глянул я тогда на тебя у Ленки на хате, и подумал: вот типичный экземплярчик! Продукт эпохи. Если все такими станут, то род человеческий вымрет, как мамонты. Надо из тебя обратно человека делать, — Рякин разлил по второй, порезал буханку толстенными ломтями: — Так что не мурзись на то, что обратную эволюцию тебе придется не совсем в комфортных условиях проходить. Сам видишь: я тоже вполне по-спартански обитаю! В тепле да уюте только плесень хорошо разводится! Давай, закусывай! Смотрю я на вас и думаю, как вы вообще выживаете? Как вы до сих пор вообще не передохли? Наблудетесь по подворотням и родительским дачкам. Потом будущие мамки будущих детенышей травят, травят, травят! А если вытравить не удастся, так берут женишка за хиботину и в ЗАГС тащат. Грех прикрыть! А сейчас и того нет! Гражданским браком называется! Свобода! А что толку в ней — в свободе? Вот ты! Пошел в катран, продул больше, чем за всю жизнь заработал. Это и есть свобода?

— C'est la vie! — не очень твердым языком поддержал беседу юноша пьянеющей наружности. — Fortuna non penis, в руках не удержишь!

— Не фортуна у тебя пенис, а просто нет у тебя, Венедиктина, ни бога в душе, ни царя в голове! Пустота! Безотцовщина!

— Причем тут близкородственные связи?

— А притом, что в меня знаешь, как в детстве отец понятие о жизни вбивал? Палкой! Пока не измочалится! Потому и толк получился! — Славка тоже быстро хмелел. — А иначе нельзя! С семьи все начинается! Будет в семье порядок, будет порядок и в деревне, и в городе, во всей стране, — уже неверной рукой оратор разлил по третьей, утер ладонью губы, повернулся к холодильнику за новой порцией грибков. — А отец — он и есть порядок! Ты вот скажи: тебя отец в детстве бил? Что молчишь? Бил или не был? А помню, помню! Он же у тебя был вечный командировочный! В родной город заезжал только чтобы с поезда на самолет пересесть! Жену чмокнуть, тебе гостинчик оставить!

— Работа у него была такая, — проскрипел Венедиктина.

— Вот то-то и оно! Работа! Значит, не бил. Вот и выросли вы такими! Одно слово — безотцовщина! — Славка быстро и нахраписто заводился. В самогонке было верных градусов шестьдесят. — И девки туда же! В ЗАГС идут, живот огурцом торчит. Так она его так затянет-перетянет, что не только ей, но будущему детёнышу дышать нечем!

Хорошо, если родить сумеет, а уж если родит — молока нет! Откуда у бабы с вашей пищи молоко будет? Выкармливают детей черт знает чем, киселём на известке, а потом бегают по больницам, заразу разносят и себе прихватывают!

И пошло поехало: ясли-сад, в школе по восемь уроков, чтобы времени у детей на то, чтобы своей головой думать, не было. Вот вы прямо на выпускном и срываетесь! В подворотни и на родительские дачки взрослые свободы праздновать!

Будь моя воля, я бы все не так устроил. На лето — подальше от таких родителей! Детей в лагерь, в деревню. К речке, к солнцу, картошке белой, рассыпчатой с парным молоком! В поле, в огород, на грядку! Что б к труду приучались! Пацанов на зиму — в механические мастерские, технику чинить, руки из жопы в плечи пересаживать! Девок — шитью-мытью учить. А то замуж выйдут, и не знают, как труселя своему мужику постирать! Лет с тринадцати, как у пацанов в яйцах будущие кадры запищат — раздельное обучение. Пацанов — в интернаты. Девок — в пансионы. Чтоб не испоганились раньше времени!

— А как же роль отца? Семьи? — егозливо поинтересовался славкин собутыльник. Рякин на секунду нахмурился:

— А ты умный. За то и люблю, что умный! Только одного не понимаешь. Есть отцы —папашки. Источники сперматозоидов. А есть ОТЕЦ, — это слово Славка произнес с особым ударением. — Всем отцам отец. Вот на нем-то и держится все: и порядок, и воспитание, и кнут, и пряник… И ему не грех детей отдать, чтобы строил он из них то великое и вечное, что движется через время и пространство, и через что мы осмысляем свою жизнь.

— О да! Слышали! Понимаем! Как же без «отца»? Чтоб и о немеркнущих идеалах вещал, и в тундру шпалы выращивать посылал! — внезапно продемонстрировал полную трезвость Венедиктина. — Ты хоть своими-то детьми обзавелся, чтобы чужими распоряжаться? А то много вас — желающих — развелось под сурдинку о «величии» к чужому прихалявиться. Ряшку шире плеч под призывы к жертвенности отращивать!

— А ты что, думаешь, если своей Иринке по пьянке двух пацанят выстрогал, так это — твои дети? Какой ты им отец? Благородно, видите ли, ушел! Потеряв работу, не пожелал быть обузой семье! Оставил жене и детям квартиру с телевизором и холодильником! Пошел по притонам побираться да по шлюхам ночевать! А то, что этим пацанам не холодильник с телевизором, а отец нужен, ты не думаешь?

Гнида ты, Венедиктина! Знаешь, как человека достать. Чем попрекнуть. Тем, что не было у меня времени гены месить! Делом занимался! Не о себе думал, а обо всех!

И потому знаю, что ответить. Я ведь не просто так тебя сюда затащил. Крепко ты меня сейчас зацепил! Сильнее даже, чем позавчера у Ленки. Я за ней, может, полжизни ухлёстываю! И ни на шаг не подошел. А у тебя: «Раз, два, где тут между ног дырда?»

И отчего девки на таких типов, как ты, вечно вешаются? Жена твоя, Ленка теперь… Нищета ведь, вшивота и никакой переспективки! Почему не выбирают толковых и сильных? Правильных и достойных? У баб что? Инстинкт продолжения рода отсох? Эволюция вразнос пошла?

Я с тобой не счеты хочу сводить. И не на тебе одном эксперимент буду ставить. И на себе тоже. Лена, кстати, у меня в общине живет. И обязана мне, между прочим, по гроб жизни! Но у нас с тобой все по-честному будет. Fair game —так у вас в покере выражаются? Вот, Викторыч — свидетель! — Рякин мотнул растрепанной башкой в сторону венькиного соседа, возникшего в дверях со сковородой дымящейся картошки в руках. — Я нам, двоим, полгода определил. Уйдет она через полгода с тобой, — катитесь тогда оба в тартарары! Приданое даже дам этой овце, лишь бы свалили отсюда поскорее, не видеть ее больше!

Выберет меня — тогда извини! Изыди на все четыре стороны и больше на глаза не показывайся. Значит, крепок еще в бабах инстинкт полового отбора, нечего таким, как ты, паскудникам, на земле топтаться! По-крайней мере, свали куда подальше! Ну, что? По рукам?

— По рукам! — зевнул Венедиктина. — Вот уж не думал, Славик, — почти с нежностью произнес самогонный компаньон, — что ты в спасители человечества заделаешься! Да еще путем полового отбора!

На запах жареной картошки и самогонки начал стекаться местный бомонд. Первым явился некто «Билли» — обрюзгший мордоворот в рыжей кожаной косухе и с самодельными нунчаками в красных шелушащихся лапах. Викторыч уже успел рассказать Венедиктине, что Билли — седьмая вода на киселе самому Вячеславу Петровичу — из одной деревни, попал сюда по протекции рякинского отца — мол, «пристрой парня, а то совсем погибнет», что Рякин три раза вытаскивал его с зоны, а после очередной ходки взял в «Кассу взаимопомощи» то ли завхозом, то ли завскладом — с неограниченными полномочиями на воровство.

— Значит, в покер играешь? — солидно поинтересовался Билли, доставая из кармана замусоленную колоду. — Типа нашей свары что ли? Сыграем? — четвертым к ним пристроился Хан, парень неопределенного возраста с орденской колодкой на заношенной тельняшке и с десантным беретом на седеющих вихрах.

Подходили еще какие-то люди, но Венедиктина из-за клубов табачного дыма и пьяной мути в глазах даже не пытался их разглядеть. Последней, откуда ни возьмись, возникла падла-Ленка в сопровождении подруги — какой-то абсолютно бесцветной девицы в такой короткой юбке, что в ее сторону даже по пьяни смотреть было неловко.

Падла-Ленка бесцеремонно протиснулась к столу и самолично набулькала себе и подруге по полстакана самогонки. Рякин набычился и, раздувая ноздри, просипел:

— Опять? — Ленка смерила его сверкнувшим, словно ятаган, взглядом и демонстративно чокнулась с бесцветной подругой. Венедиктине внезапно попёрло, и он взял три банка подряд. Со славкиной самогонки непрерывно хотелось ссать, и когда он в очередной раз возвращался из туалета, в коридоре его подстерегла падла-Ленка с традиционным бабьим:

— Я не хотела! Он меня заставил! — возможно, этой фразой она и хотела ограничиться, но алкогольные пары качнули ее вперед; Венедикт попытался поддержать сексапильную тушку, и она с готовностью повисла на нем, ища слюнявыми алкогольными губами его губы.

Несколько секунд они толкали друг другу языки «на клык», потом из темнотищи коридора возникла долговязая фигура местного секьюрити:

— Это! Вы! Здесь это… Нельзя!

— У кого хрен во лбу растет — тем нельзя! А остальным — можно! — неожиданно звонко выкрикнула Ленка в лицо долговязому, и блудливая парочка опрометью бросилась от него по коридору, хохоча и барабаня на бегу в двери общежитских двенадцатиметровок. Вломились в венедиктову комнату; задыхаясь от смеха, кинулись на кровать. В перерывах между сеансами окунания письки в письку Ленка курила, царственно стряхивая пепел в ушную раковину застывшего в целомудренном трансе лицом к стенке Викторыча. И выбалтывала историю своей подлости и, заодно, славкиной жизни и любви.