Маракх — 6. Ахиль

В горах

Он долго высматривал в сборище военных стройную фигуру отца, но Шалок старший незаметно подошел сзади и положил руку на плечо. Гордас отпрянул, а потом, узнав родное лицо, воскликнул:

— Отец!

Зеленые глаза Лоута раскрылись шире, губы дрогнули в легкой улыбке.

— Мы встретились в амфитеатре, как я обещал. Рад видеть тебя здоровым и крепким.

— Как она?

— Ты спрашиваешь о Соне? У нас все хорошо.

Гордасу вдруг нестерпимо захотелось поменяться местами с этим седеющим мужчиной в парадной форме штурмовика. Пусть он останется здесь, а Гордас вместо него сядет в летмобиль и покинет каменную площадку, чтобы стремительно лететь назад, к беспокойному теплому морю, — туда, где живет девушка с самыми голубыми глазами во Вселенной.

Порыв внезапного гнева заслонил родственные чувства.

— Не смей ее обижать, слышишь! Иначе вернусь и убью тебя.

Лоут изобразил на лице подобие удивления.

— А ты намерен вернуться? Мне сказали, ты нашел здесь новую семью.

Он отступил на шаг и подобрался для отражения возможного броска, в то же время пристально рассматривал Гордаса с головы до ног, невольно любуясь.

— Почему тебе и впрямь не остаться здесь? Мы поймем твой выбор. Мирная жизнь охотника и скотовода заслуживает уважения. Никто не предъявит претензий.

Нарочито сдержанный тон отца разбудил в Гордасе желание яростно спорить:

— Говори что угодно — я сам знаю, как мне поступить! Предгорье лишь передышка, но я достаточно отдохнул и хочу двигаться дальше.

— Соня знает про Ахиль и больше не ждет тебя.

— Хочешь ранить больнее? Подожди, еще не пришло время. И Соня уже не причем. Я пойду вперед, чтобы однажды сравняться с тобой. Даже если тебе все равно, я докажу, что способен выдержать три кольца Короны: жар, холод и боль. Говорят, Маракх меняет людей, а я постараюсь хоть в чем-то остаться прежним.

Мне нужно знать, на что я способен. Марионе нужны лучшие? Значит, я стану лучшим или погибну во льдах. До встречи в каменном мешке... отец!

Гордас отвернулся и быстрым чеканным шагом покинул площадку, где приземлился военный корабль. Он уже не расслышал слов, произнесенным вслед.

— Конечно, мне не все равно, мой мальчик. И я одобряю твой выбор.

По узкой каменистой тропе Гордас чуть не бегом спускался обратно в долину. Лицо горело как от удара, сердце бешено колотилось. Он долго ждал этой встречи, так искренне хотел пожать руку отцу и принять его поздравления в связи с прохождением половины испытаний.

Впрочем, Лоут всегда был скуп на похвалу. Гордас искал в себе остатки гнева и обиды на него. Но их не было. Ничего не было. Странное отчуждение от человека в старой парадной форме.

Но еще ныло в груди при мысли о Соне. Самое скверное, что нельзя её даже на миг повидать... Она принадлежит Лоуту. И однажды предложила сбежать.

Звездолет надежно спрятан в гроте на Змеином острове. Кольца защиты Марионы никого не выпустят с орбиты. Ни единого шанса! Так все говорят. Но разве он не привык рисковать? Может, для того и нужен Маракх в его жизни, чтобы узнать свои силы и стать свободным. Даже от традиций и правил. От границ долга и страха.

Гордас стоял на краю обрыва, мелкие камешки скатывались вниз под его ногой. Неужели выхода нет? Тогда нужно подойти максимально близко к проблеме и заглянуть в самую бездну. А потом принять твердое решение и уже не сворачивать с пути.

Вечером в шатре кочевников Гордас сложил свои вещи в мешок из шкуры ягненка и простился с хозяевами, давшими приют на месяц цветущих маков. Ахиль молча наблюдала за сборами, а потом и сама принялась готовиться к переходу через горы. Гордас откинул косы, скрывавшие лицо девушки и спросил прямо:

— Что ты задумала?

Ахиль отвела взгляд и продолжила утягивать дорожную суму:

— Тебе нужен проводник. Я немного знаю местные тропы. Я хочу помочь.

— Между нами не было никаких уговоров. Лучше расстаться здесь. Прости.

Она остро глянула на него и упрямо поджала губы.

— Я просто пойду за тобой. Прогнать меня ты не сможешь!

Последнюю ночь в становище Гордас почти не спал. За шкурой, отделявшей его половину, долго переговаривались степняки, похоже, Ахиль отстаивала свое желание уйти с чужаком. Гордас напрасно надеялся, что родные ее удержат.

Она шла за ним след в след, отставая всего на десяток шагов, и скоро он перестал оглядываться. Пускай проводит до каменной гряды, там состоится их последний разговор. Гордас ничего ей не обещал, но что-то похожее на раскаяние угнетало душу.

Та ночь... единственная ночь между ними была отчаянно-безрассудной. Ей было больно — он заметил и то, как сжимались ее тонкие пальцы, и след, оставшийся на утро от прикушенной губы. Гордас был ее первым мужчиной и должен покинуть навсегда. Это жестоко, но ведь Ахиль знала, что он уйдет, неужели рассчитывала привязать близостью.

Порыв холодного ветра бросил в лицо пригоршню каменной трухи.

«Ахиль...» шуршал под ногами гравий. «Ахиль...» — выкрикнул сокол, слетевший с утеса вниз, в ущелье, наверно, заметил добычу.

Гордас ускорил шаг, но переметная сума давила плечи, и в мысли закрадывались сомнения.

А нужно ли ему уходить? Не лучше ли еще раз все хорошенько обдумать?

Над горным кряжем сгустились тучи, пора искать убежище на случай дождя. Гордас торопливо пробирался по узкой тропинке, что петляла вокруг скалы, пытался отрезать себе путь назад, хотя ноздри его словно бы ощущали запах горячего мяса и свежей лепешки, а уши слышали, как стучит о дно чаши тугая струя верблюжьего молока.

Стоит закрыть глаза и перед внутренним взором появится смуглая крепкая грудь с вытянутым темным соском, который так и хотелось поймать губами... «Степная охотница! Зачем ты околдовала мой разум... Я не могу быть твоим. Я и себе-то едва принадлежу».

В очередной раз заметив среди камней черную головку с кожаным ремешком, он не стал подзывать ее к себе, даже когда решил остановиться для того, чтобы осмотреть долину и немного поесть. Погода испортилась, на куртке расплылись первые капли небесных ручьев.

А ведь еще не так давно Гордас брел по пустыне и молил о глотке воде — тело пекло зноем, язык распух... И вот сейчас пора прятаться от дождя в пещеру.

Он мгновение колебался, стоит ли окликнуть упрямую спутницу, но тряхнул головой и забрался в широкую горловину грота. В глубине пещеры ботинки наткнулись на разбросанные в беспорядке кости крупных животных, Гордас торопливо зажег факел и оглядел нечаянное пристанище. Похоже, пещеру облюбовал в качестве логова хищный зверь. Придет ли он на ночлег или продолжит охоту ночью?

Собрав в кучу несколько найденных у входа хворостин, Гордас устроил подобие костра, жаль, его хватит ненадолго. Ливень усилился и вскоре на стене показалась тонкая тень, напомнившая очертания женской фигурки.

— Я только пережду ночь, а потом можешь опять делать вид, что идешь один. Надоедать тебе я не стану.

Гордась нахмурился, стараясь не показать радости облегчения — Ахиль не придется мокнуть и замерзать.

— Я тебя не гоню, но завтра ты вернешься в стойбище. Так будет лучше.

— Ни за что!

Она победно усмехнулась, стягивая с себя меховую безрукавку, а за ней и нижнюю рубашку.

Гордас заметил, что при себе у ней были еще посох-копье и переметная сума. Сердце его тоскливо сжималось от мысли, что она почти весь день упорно брела за ним, не желая отпускать одного. А еще вид обнаженного женского тела будоражил и пьянил, заставляя шагнуть навстречу наваждению.

— Иди ближе к огню. Тебе надо согреться.

Она опустилась на колени у догорающего костра и откинула назад длинные косы.

— Мне тепло от твоих взглядов. Но лучше высушить и твою одежду, пока я сама буду согревать тебя.

— Ахиль, мы больше не должны этого делать. Я не могу стать тебе мужем, не могу забрать с собой. Ты это знала, я всегда был честен с тобой.

— Так останемся здесь, пока еще так близко от кочевья! Моя любовь исцелит твою душу, ты забудешь прошлые печали и утопишь воспоминания в новых счастливых днях. Я подарю тебе сына.

Он зажмурился и до боли стиснул кулаки.

— Я должен идти. Ты была для меня светом все это время, а я ничем не могу отблагодарить. Прости. Может, я безумец и совершаю ошибку. Может, после стану жалеть о тебе, если сумею выжить во льдах и все же достигну моря. 

Гордас перехватил маленькие холодные руки, пытавшиеся опуститься на его плечи, и крепко сжал их, глядя в страдающие глаза кочевницы. Не в этот ли момент он услышал шорох откатывающихся камней у входа в пещеру? На поблекшие угли бережно легла последняя ветка. Осталось подняться и встретить опасность лицом к лицу.

Ахиль метнулась в сторону за своей одеждой, притаилась у стены, слилась с нею, пока Гордас медленно шел навстречу нежданному гостю или наоборот — хозяину убежища, так легкомысленно занятого людьми во время дождя.

Вскоре проем в пещеру заслонила массивная фигура большого животного, и Гордас поудобнее взялся за рукоять охотничьего ножа. Похоже, это будет славная схватка... последняя битва... только бы Ахиль успела выбраться наружу и убежать.

Медведь шумно фыркал, принюхиваясь к незнакомым запахам, а потом поднялся на задние лапы и с глухим, утробным ворчанием двинулся на человека, который едва доходил ростом ему до горла. Гордас успел встретить удар огромной лапы собственным клинком, и был тотчас отброшен в дальний угол пещеры.

В ушах звенел пронзительный женский крик. Располосованный медвежьими когтями бок наливался кровью, но зверь почему-то не торопился прикончить ослабевшего противника, а вместо этого с раздраженным рокотом развернулся в сторону выхода.

«Ахиль...».

Зажав рану ладонью, Гордас вскочил на ноги и, нащупав под ногами нож, кинулся на спину медведя. Он дважды успел вонзить оружие ниже и слева от холки и рухнул навзничь, сброшенный разъяренным животным, от злобного рыка которого, казалось, сотрясаются стены грота.

Придя в себя, первое, на что обратил внимание Гордас, была мертвая тишина, царившая вокруг, чуть позже ее нарушил слабый стон. Раздирая кожу на взмокших ладонях, ломая ногти, Гордас пытался сдвинуть огромную тушу с тела Ахиль. Она еще дышала, но из приоткрытого рта ручьем текла алая струя крови. Жизнь стремительно покидала изломанное тело.

Колени Гордаса промокли и от медвежьей крови — зверь напоролся на копье Ахиль, стараясь подмять её под себя. Острие глубоко вонзилось в мохнатый живот, оправиться от страшной раны хозяин пещеры не смог.

Ахиль умерла, не произнеся ни слова укора или прощания. Все сказали ее глаза — широко распахнутые, полные непролитых слез. Гордас пытался собраться с мыслями, но своды грота качались над ним, очертания бурой мохнатой туши расплывались, словно медведь тоже пытался приподняться и выбраться наружу, вынуть из мяса обломок копья и вернуться, чтобы исцелить также и безвинную жертву.

«Ахиль... Ахиль... очнись... ты поила меня молоком, делила пополам свою лепешку и отдала себя всю. И что я предложил взамен? Только горе и смерть. Зачем я пришел в твою жизнь, Ахиль... ».

Он потерял счет времени, всю ночь просидел, мерно раскачиваясь над остывающим телом, он даже что-то напевал, припомнив песни из другого мира. А потом на смену пустому отчаянию пришла озлобленная жажда деятельности.

С первыми лучами Антарес Гордас похоронил Ахиль недалеко от пещеры, вырезал кусок медвежатины в дорогу и отправился дальше, вверх по тропе, в сторону розовеющего на восходе ледника.

Запретив себе сожаление и страх, Гордас представлял себя таким же зверем, как оставленный в пещере хищник, недаром пара его когтей теперь были привязаны к запястью поверх рукава рядом с новым идентификационным браслетом.

Гордас внушал себе, что дух убитого чудовища пожелал поселиться в его собственном теле вместе с отметинами от лапы, и чутко прислушиваясь к молчанию снегов на очередной вершине, представлял, как бы повел себя медведь в поисках добычи или нового укрытия.

Первые дни он двигался медленно, с частыми остановками — слишком мучила рана и кружилась голова, но постепенно крепкий молодой организм справился с болью и залечил повреждения. Теплая куртка с меховым капюшоном защищала от промозглого ветра и ночного холода, и сам Гордас не обращал внимания на суровые будни, как дикий зверь привычный к жизни среди дикой природы.

После гибели Ахиль все чувства заледенели в нем, и вперед вело одно только упрямое желание миновать препятствия и вернуться домой. Зачем? Гордас уже не знал точно, но понимал, что если замерзнет в каменном ущелье, смерть верной охотницы будет напрасной жертвой, а этого он допустить не мог.

Однажды в сумраке на спину ему со скалы бросилась крупная кошка. Гордас почувствовал ее приближение обострившимся полузвериным чутьем и сам зарычал, прежде чем вцепиться зубами в пушистую шею — снять с пояса нож просто не хватило времени.

Куртка его оказалась раскроена в лоскуты острыми, как бритва когтями, но Гордас все-таки задушил горную тварь, а потом, вскрыв ей глотку, жадно пил теплую кровь, наполняясь новыми силами, убеждая себя, что обретает еще одного незримого помощника в пути.

На сей раз это был дух снежного кота — уживется ли он с медведем... ха... это занятно!

Дни сменялись темными беззвездными ночами. Огни далекой небесной Короны порой напоминали о прошлом лете, о тенистом саде возле родного дома, но не согревали уставшее тело. Там, далеко на побережье, своею неторопливой размеренной жизнью шевелился город, как стайка выброшенных из воды мерцающих рыбок.

Душу охватывала тоска, и тогда Гордас беззвучно выл от своего одиночества, слушая, как приваливается к ноге бархатный кошачий бок и как сопит медведь, сползая с покатого склона. Гордас сходил с ума, но продолжал идти к сверкающей в полуденных лучах шапке ледника.

Там ждал отец и последние сто дней на Маракхе.