Сказания дивных времён (Алиса Шёбель-Пермякова и Ирина Плинер)

1. Встреча на Калиновом мосту (Шёбель-Пермякова)

Глава 1. Купала

— Не пущу и всё! Неча! — Матушка сердито засопела. 

Любава уже давно изучила матушкины повадки и знала, что если матушка ничего не объясняет и вот так вот сердито сопит, то спорить бесполезно. Хорошо, хоть вообще венки вязать разрешила да в реку пускать! А ведь, этим летом Любава впервые участвовать может. Раньше мелкой считалась, а этим летом уже девица на выданье! А раз на выданье, то самый раз ей на женихов поглядывать, себя показывать да в купальских забавах участвовать. 

Хотя, к чему ей забавы, коли выбрала она себе уже жениха. Переслав, сын пасечника. И хорош, и пригож, и добр, и её любит. Одна беда - родители против. И её, и его. Оно и понятно: каждый желает детям только лучшего! Вот и родители Переслава не желают в род принимать девушку из "подпорченной" семьи. Да и её матушка повторения старой истории боится. Даже если уже шесть лет с тех пор минуло. 

А шесть лет назад была у Любавы сестра Златушка - прямо живое воплощение светлой Лели в Яви! И как раз на ночных купальских забавах после хороводов да прыжков через костёр потеряли подружки Злату, а как нашли, так поздно уже было, не сберегла она честь девичью, опозорилась. А потом не снесла, чего про неё языки злые говорили, навесила камень на шею и в реку прыгнула. 

Такое происшествие, вестимо, тень на весь род бросает: может родители чему дочь недоучили, уму-разуму недодали. А тогда где же уверенность, что вторая дочка по стопам старшей не пойдет. Особенно учитывая, что защитить-то её некому: батюшка больной, ходить не может, знай посуду вырезает и расписывает, а братьев тоже нету. Да и матушка после такого сраму с младшей глаз не спускает, хочет, чтобы даже за водой только с другими подругами ходила. И о замужестве хлопочет. Вот и договорилась матушка с молодым зодчим Горыней, и он девицей из «порченного» рода не побрезговал. Любава супротив матушкиной воли идти боялась, в открытую не спорила. Кто ни посмотрит - дочка скромная, трудолюбивая, старших слушает. Мечта, а не дочка. Да только была и у Любавы своя тайна, о которой никому не ведомо было. 

Как ни полнолуние, выбиралась девочка из горницы да со двора, да так, что ни кот по кличке Пышка, ни дворняга Ромашка ни звуку не издавали - уговор у них с Любавой был. Тенью под забором прокрадывалась Любава к лазу, что за зарослями крапивы да старым хламом, в заднем дворе сваленном, скрыт был, и со всех ног в лес бежала к реке, к обрыву, откуда пение раздавалось дивное, да русалки хороводы водили. 

Дева, подходи, в Воду заходи,

Косу распусти, пояс развяжи;

Чистая Вода холоднее льда

Не смотри назад, слова не скажи.

Было ль, не было ль, эка невидаль,

Мелочь каждая тянет вниз ко дну.

Никого с собой ты не кличь, постой,

В путь к себе домой ждут тебя одну.

Вода смоет боль, вода смоет кровь,

Вода смоет прочь твой вопрос любой.

Глубже в мрак Воды, в нём не жди беды,

Растворись ты в нем, отразись луной.

Руки бледные, глаза медные,

Плач бесследно твой утопить хотят.

Горе заберут, гордость унесут,

Память приберут, лишь бы не тебя.

Страхи прочь гони, ведь кругом огни -

Ждут тебя они, путают следы.

Дорожкой лунною, тропой безлюдною

Да песней чудною выйдешь из Воды.

Вестью лестною, уже невестою

Пьяняще честная - ты несешь любовь.

Былое отдала, в жертву принесла,

Жизнь ты приняла в Крещении Водой!

Хороводы водили все русалки, кроме одной, златовласой, что Любаву поджидала. Тогда, шесть лет назад, тела так и не нашли, не сожгли, дабы душа-птица через Калинов Мост в пресветлую Сваргу направилась. Тогда, шесть лет назад, долго плакала Любаша по любимой сестре, на речку ходила, звала Златушку, чтобы та домой вернулась. И не выдержало сердце русалки, хоть и неживое, а дрогнуло. Вышла она к сестре, крепко-крепко обняла и пообещала никогда больше не бросать. 

Рассказала Злата Любаве и о том, что не было ее вины в событиях той купальской ночи. Просто парням с переулков мастеров брага в голову ударила, не сдержали они порывов и сотворили зло, за которое одно из страшнейших наказаний в княжестве причиталось. А потом испугались, сбежали, да поздно уже было. Злата и лиц-то не запомнила, зато запомнила их голоса, запахи и имена: Велерад да Ждан.

Маленькая Любава всю ночь проплакала, узнав, что за несправедливость с сестрой произошла. А наутро мстить за сестру в горшечные ряды пошла. Вызвала на улицу Ждана с Велерадом, и давай их стыдить, как её саму матушка порой стыдила. Только не стыдно было почему-то парням, рассмеялись в голос да саму Любаву сумасшедшей обозвали, юродивой дразниться стали. Рассердилась девочка, схватила метлу, что рядом у стенки стояла, и попыталась черенком парней отходить. Да куда девочке девяти лет отроду до гончарных подмастерий! Только горшки побила да остальных мастеров разозлила. Доставили Любаву домой растрёпанной да в порванной рубахе, а для того, чтобы впредь так не чудила, отходили её ивовыми прутьями по мягкому месту да навозом измазали, чтоб на честной народ не наговаривала. Седмицу после того Любава отлёживалась, да на всю жизнь урок запомнила о доброте людской да чести молодецкой.

Зато стали сестры каждое полнолуние видеться. Любава старшей сестре почившей новостями из дома и деревни делилась, а Злата младшую сестру языку зверей и птиц обучала, травы по запаху различать целебные, да о чудесах мира подводного рассказывала. 

Говорят в народе, что русалки — нежить зловредная, на живых обиженная. Говорят, что нет для них пищи слаще, чем мясо людей, жестоко убиенных. И что нету для них звука желаннее, чем стон мужчин замученных, защекотанных. Да вот только те люди, что так говорят, сами-то и кошек ради удовольствия пинают, и кобылку лишний раз плетью огреют, да и на детей родных им руку не зазорно поднять, коли сами где оплошали. А уж как они неродных отхаживают, Любава не понаслышке знала. 

Не тому учила Злата Любаву. Учила она сестру, что в мире всё связано да всё причину имеет. Даже комары и те кровь людям чистят. И пчела ни за что просто так не ужалит: она же либо совсем с перепугу, либо в место ключевое, а от того места и весь организм от хвори очистится. Так и русалки не людям мстить на берег выходили, а леса да луга лечить, ухаживать за ними. Да только сестра тут же Любаву учила никому про эти уроки не рассказывать да не хвастаться — люди не поймут да со свету девчушку сживут. Вот и ограничилась Любава тем, что с живностью дворовой договорилась помогать ей с сестрой общаться. А ведь, когда-то все так умели! Так и пролетели шесть лет. И вот, теперь уже Любава готовится венки плести купальные. 

— Любашка! Любашка! — раздалось со двора. То подружки её за цветами полевыми звали. 

— Иди, и чтоб к заходу солнца дома была! — устало проговорила матушка, протягивая дочке вышитые знаками их рода ленты. По лентам в венках парни опознавали, чей венок выловили, и свататься шли. Знала Любава, что договорилась матушка с зодчим Горыней, чтобы непременно он дочкин венок выловил — кот Пышка подслушал и Любаве рассказал в обмен на сметану. Знала, да надеялась, что всё же Переслав ловчее окажется, быстрее, умыкнёт венок из под носа у молодого строителя, да сам её матушке венок поднесёт. Чем Доля не шутит, вдруг да поймут тогда родители, что на то воля Богов Светлых, чтобы влюблённые вместе были. 

С такими мыслями девушка и венок плела, и ленты вплетала, и подругам подпевала, покуда парни мимо поляны ходили, да невесту присматривали. Вот сейчас венки выловят, потом на Перуновы дни силушку молодецкую покажут, а до пожинок можно и сватов засылать будет. А как урожай первый соберут, так и свадьбы можно шумные играть. Только бы Переслав успел! Да и Злата обещала помочь! 

Наконец, веночки были готовы, а вот песни ещё не все спеты. В основном, это были простые напевы и частушки, советы по выбору парней, насмешки над парнями и особо заносчивыми подругами, в общем, песенки, которые только в такое веселое и разгульное время петь и можно. Петь, смеяться и на парней коситься. А бывали и иные напевы, сложные и играющие на самых глубинных струнах души. Любава всегда с особым удовольствием напевала сказ о брате и сестре Костроме и Купале. Вот и сейчас им завершали поход к речке.

Милый мой братец, пойдем искупаться?

Славная речка, родные места...

Солнце покуда еще не садится,

Будет водица тепла и чиста.

Братец Купала, куда же исчез ты?

Аль заблудился в дремучем лесу?

Али злой ворог тебя вдруг похитил?

Жди, я тебя непременно спасу!

Братец мой смелый, все тщетны надежды,

В Яви и Прави тебя не найти.

Или ты в Навь ушел? Чувствует сердце

Жив ты, и встретятся наши пути!

Братец мой добрый, выйду я замуж,

Жених мой умен и силен, и пригож!

Люди твердят, что мы смотримся славно.

И чудится мне, на тебя он похож.

Братец... но как же... закончился праздник.

Злая судьбина, к несчастью, свела

Встреча нам стала посмертным несчастьем.

Могла ли я знать, за кого замуж шла?

Мне, мой любимый, одна лишь дорога,

Покуда ночи не расстаял покров -

К речке родной, где мы в детстве играли...

Счастлива я, что ты жив и здоров!

Девоньки милые, летом ходите

С песнями к речке, пускайте венки,

Благословить вас на счастье просите

Кострому да Купалу, двух духов реки.

И вот, наконец они у речки, и больше никто ничего не поёт, да и смеяться уже никто не осмеливается. Сокровенный момент, момент истины, когда просишь у светлых Богов благословения. Девушки замерли, переглянулись. А потом, будто решившись, вместе выступили к берегу и стали запускать свои веночки. Вроде и такие разные, и такие одинаковые. Поди, издалека, разбери, где чей, а если присмотреться, то сразу видно. Лишь бы и Переслав различил! Вот, и её черёд подошёл запускать. Подошла, оттолкнула посильнее, отошла и замерла, затаив дыхание. 

Те девушки, чьи веночки словили поток, радостно бежали следом вдоль реки, чтобы первыми увидеть, кто их венки выловит. Те, чьи венки река принимать отказывалась, огорчённо вздыхали. Видать, нету здесь их жениха, и святочных гаданий дожидаться придётся. Они подбирали венки и шли с ними от реки — всё одно в купальских кострищах на счастье сожгут. Любава внимательно следила за тем, как река приняла её венок, подхватила течением и понесла... Но почему-то поплыл венок не по течению, а поперёк, и прямо в водоворот, а там на глазах у изумлённых девушек взял и ушел под воду. 

— Ой, Любашка, что же будет, что будет-то... — запричитала Белка, — не к добру это, ой, не к добру...

Белка изо всех сил сжимала собственный отвергнутый речкой венок. Любава же пыталась сообразить, что бы это значило. Ну не могла Злата так пошутить, наоборот, помочь обещала. Неужто кто посильнее русалок за полотно её судьбы взялся? 

— Это же не бывало такого никогда. Ежели венок сгинул, неужто и ты как... — Ивушка испуганно закусила губу и даже напоказ пару раз сама себя ладошкой по рту ударила, — прости, родимая, не хотела я, язык мой дурной раньше мыслей мелет! 

— К волхвам тебе надобно, Любава, - неожиданно серьёзно сказала Белка, - а сейчас мы тебя к матери проводим лучше. 

Знали подружки её историю, знали и опасались за подругу, добра ей желали. Говорят, если Мара, темная богиня зимы, холода, тьмы и Нави кого из девиц приревнует, то весь Род извести может, а о красоте Златы по сей день легенды ходили. Чем Недоля не шутит, а бережного и Боги берегут. По пути в град нагнал девушек зодчий Горыня. 

— Любаша, а ты почему венков не пускаешь? Али не хочешь пока что добра молодца себе в защитники найти? — парень гордо выпятил мускулистую грудь. 

Он и впрямь был красив, да не той юношеской красотою, на какую большинство девочек засматривались. Высокий, матёрый, нерушимый, как горы крутые, да упрямый, как мечи булатные, что Агнияр ратникам княжича Велимира ковал. Надёжный, как каменные стены, что он сам же и возводил, но вот теплый ли? Нелюбимый, и этим всё сказано. Любава хмуро посмотрела на Горыню, а подружки подхватили её под локотки и повели прочь. Зодчий задумчиво провожал их взглядом. Что-то девушек напугало, и почему-то при упоминании о венке страх усилился. Как бы разведать, что произошло? 

Глава 2. Кто долей недоволен

Волхв жил за городом, на капище у кромки леса, и это было правильно. Нечего делать тому, кто с божественным соприкасается, посреди городской суеты и неурядиц. К нему на поклон да за советом и князья ходили, и крестьяне. А ещё он был стар, невероятно стар, хотя переходить Калинов мост в последний раз явно покуда не торопился. Его густые снежно-белые волосы, частично заплетённые в сложные косы, а частично просто завязанные ремешками, спускались ниже пояса, а бородой с вплетенными наузами да бусинами можно было любоваться бесконечно. Собственно, дети и любовались, покуда взрослые о важных вещах с ним разговаривали. И сколько Любава его помнила, таким он и был: старым, мудрым, неторопливым и невероятно проницательным. Если взрослые ходили к Волхву за советом в обмен на гостинцы, помощь по хозяйству или прочие предметы нужды, то дети бегали просто так, былины да сказания послушать. Ибо ведал и помнил Волхв, кажется, всё на свете: и деяния светлых Богов, и сказания солнечных Родов, и Родословные почти всех горожан, за которых молился светлым Сварогу да Ладушке. А уж как Дидо Вячко, а так его звали дети, умел рассказывать! Куда уж до него как человеческим песенникам, так и загадочным диколесным баюнам! Тут и старейшины чувствовали себя малыми детьми, готовыми, раскрыв рты, внимать мудрым образам, что минуя мысли, проникают в самое сердце.

Любимым сказом девушки был тот, что о Велесе и Ягине повествовал. Как странствовал Велес по всем трём мирам, да внезапно повстречал молодую да бойкую девушку-ведунью, что грань между мирами преодолевала. Заинтересовался, разузнал, кто она и где живёт, да поехал знакомиться. А как они повстречались, так и влюбились друг в друга с первого взгляда и навеки. В народе про такую любовь говорят, что на Калиновом Мосту встретились люди, потому что любовь такая меняет до неузнаваемости, перерождает людей. 

Привез Велес избранницу в свой терем, представить матушке Амелфе да благословения родительского на свадьбу испросить, а матушка его с первого взгляда девушку невзлюбила: ни благословения не дала, ни на свадьбе, что Велес вопреки её воле устроил, не присутствовала. А как отлучился Велес после свадьбы по делам, так и вовсе сноху со света сжила, да тело в реку глубокую бросила. Закручинился Велес, что любимая его так мало пожила да света солнечного повидала, стал пытаться её оживить, да крепко проклятие материнское было: ни Сварог, ни Макошь светлая не смогли содеянного вернуть. 

Тогда собственную жизнь Велес взамен Ягини предложил, и та ожила. Только и она без любимого жить не пожелала. Не могут боги бесследно умереть, а потому каждый раз встречались они снова и снова в разных обличьях на Калиновом Мосту и каждый раз вспоминали как друг друга, так и любовь свою великую, что даже богам не подвластна. 

Мечтала Любава о таком чувстве, мечтала встретить душу родственную на Калиновом Мосту, и даже верила, что нашла. Только вот незадача, как и в сказке о Велесе, матушка её любимого резко против была. А теперь ещё и зодчий этот появился, и веночек, как назло, утонул… 

— Дидо Вячко, помоги, — Любава отвесила Волхву поясной поклон и протянула ему свежий курник. 

Старый волхв как раз успел заварить травы, и теперь, глядя на девушку, задумчиво налил и ей кружку. Любава с благодарностью приняла отвар и благоговейно вдохнула аромат. От одного запаха ей стало уже немного полегче. А там как-то незаметно, слово за слово и рассказала волхву и что матушка её за нелюбимого выдать желает, и как речка её веночек в водоворот утянула. А вдруг и её саму речка утянет? Посмотрел Вячко на нее из под кустистых бровей, поразмыслил, да и заговорил.

— У светлой Макоши, матери-рожаницы благодатной да изобильной, есть две дочери-сестрицы, красны девицы-умелицы, пряхи знатные. Первая, Доля, как зоренька ясная, свежая и улыбчивая, и прядёт на изумрудной прялке она золотую нить судьбы человека. Сестрица её Недоля, угрюмая и смурная, прекрасная в своей печали, прядёт нить ветхую, тонкую да блеклую, как паутинка. И спиралью родословной вьются эти две нити в судьбе каждого из нас: то золотая нить преобладает, то паутинка, а от того и зависит, что в нашей жизни творится. Да только помнить важно, что паутина ветхой только за счёт тонкости своей кажется, а ежели много таких паутинок вместе собрать, то снурочек и богатыря выдержать сможет. Потому и лучше в лихие времена вместе держаться, покуда невзгоды нас крепче делают. А вот золото чем чище, тем мягче и слабее; чем больше золота в сплаве, тем более хрупкие из него утварь да украшения. Так и люди от лёгких времён слабеют, мягчают, да от любого нажима прогибаются.

— Ой, Дидо, мудрёно говоришь. Вроде каждое отдельное слово слышу, а всё вместе не понятно, — вздохнула Любава, — неужто мне выбор остается между тем, чтобы сгинуть или замуж за нелюбимого пойти? Это же получается, что я что так сгину, что сяк! Неужто никак долю свою не переменить?

— Чтобы Долю свою переменить, надобно осмелиться сделать то, чего ты иначе нипочём бы не сделала. То, чего в полотне бытия не было вышито. То, от чего твоя нить в руках прях божественных чудить начнет и иначе ляжет. Только… когда одна единственная ниточка иначе ложится, то и весь узор чаще всего насмарку, сама знаешь.

— Так это что же ты говоришь, Дидо, что если я от Доли своей отрекусь, то это и других затронет? Как так?

— Так и ты же не одна во всем мире, девонька, — ласково ответил волхв, — нити множества жизней переплетаются в чудесное расписное полотно нашего общего бытия, и одна самовольно выбивающаяся нить весь узор светлым богиням попортить может. Что тебе малое лихо, то грозой может статься для многих, кого ты любишь, бурей сметая их лад да благо. Неужто ты такого своим ближним пожелаешь? 

— В чем же было благо, что моя сестра сгинула? 

— А это ты мне сама потом расскажешь, Любава, потом, коли на то воля пресветлой Макоши будет. 

Каким же мудрым Дидо казался, когда другим советовал, а как Любавы вопросы коснулись, так только запутал. И домой она шла в глубоких раздумьях.

— Что же делать мне, Пышка... И почему никто не может четко и ясно сказать: поступай так и так и всё ладно будет? - в очередной раз вздыхала Любава, поглаживая полосатого кота. Коту было хорошо: его гладили, кормили, поили и любили. И почему у котов обычно судьбы такие лёгкие? 

Матушка, конечно же, заметила, как дочка места себе не находит, но мудро с лишними расспросами не лезла. Мало ли, дело молодое, девичье. Что в том возрасте беда неминучая, то для взрослых даже упоминания не заслуживает. Возьмёт её Горыня замуж, обрюхатит поскорее и дай то Макошь светлая, к следующему лету озарится дом детским смехом! Главное, что Любава во всем матушку слушается, по ночам не гуляет да парням глазок не строит. Робкая она, в отличие от сестры, лишнее слово сказать боится. А Горыня её защитит, поддержит, раздует ту искорку, что Любава сама раздуть не отваживается. 

Хорошо мать Любаву ведала! Той и правда страшно было. И матушку разочаровать страшно, и что-то не так сделать. Легко, когда рядом есть кто-то, кто всегда подскажет, вовремя остановит, а в случае чего и поправит, если что не так. Матушка каким-то образом всегда знала, как надо и как правильно. И Злата знала. А что могла Любава? Разве что очень, очень стараться, и надеяться, что матушка не поругает. Это в мыслях и диалоги красиво проигрываются, и ответы удобные даются, и тобою все восхищаются. А на деле-то всегда что-то не так происходит. А что потом люди скажут? А что подумают? Вон, после её хулиганства у гончаров как долго над ней соседи смеялись! И как в особенности после такого, можно осмелиться сделать то, чего никогда бы не сделала?. Ох, что за участь печальная, что за судьбинушка безрадостная. 

2. Тень в горах (Плинер)

Глава 1. Предначертанное

Заплету я Лелю в косы,

Поселю Дажьбога в сердце.

А в глазах сияет Мокошь,

А в ногах стоит Морена.

За спиною Род поднялся,

Мне Сварог дарует силу.

И Стрибог ко мне помчался

С доброй вестью от Ярило.

Поклонюсь я в пол Перуну,

И свою приму я долю. 

Все сомнения отрину,

Перуна исполню волю.

Голос Мирославы лился из распахнутого окна звонкой рекой. Юная жрица пением отгоняла тревогу и, глядя в медное зеркало, заплетала пшеничную косу. Гибкие пальцы исполняли привычный танец — пряди ложились гладко и ровно. Она надела онучи, подпоясала новую длинную рубаху широким поясом с вышитым собственноручно узором. Клыкастое ожерелье вперемежку с яркими бусинами обхватило тонкую шею. Тихо звякнули металлические пластины с коваными рунами на тёмной юбке. 

В доме на окраине Мирослава была одна: женщины ещё не вернулись с поля, а отец уже ждал её у старейшины. Несмотря на размеренное дыхание, сердце девушки билось пташкой. Она была готова к решению Совета старейшин и знала, что её час настал. Но боялась заглянуть в столь ей дорогие глаза княжича: в них не будет того, что ей так хотелось увидеть. Она заметит в них благодарность, уважение, даже робость и страх, что охватывал всех, когда статная девица проходила по селу. Но в них не будет самого главного.

Перед уходом Мирослава задержалась у мутного зеркала. Вспомнилась широкая изба, где отныне поселилась скорбь. Всего две седмицы назад она вернулась из соседней деревни, куда после свадьбы ушла её подруга Цветана. Весёлая, смелая, хозяйственная — Цветана уже родила двоих сыновей. Она всегда улыбалась и никогда не боялась своей подруги-жрицы. Всё в её руках спорилось, а дом жениха, доставшийся ему от деда, будто обрёл с такой хозяйкой вторую жизнь. 

Но недавно старший сын заболел. Мирослава сразу отправилась к Цветане. Она взывала к духам, принесла в жертву петуха — мальчик таял на глазах. Из подвижного и смышлёного ребёнка он превратился в старика: не было сил вставать с постели, кожа стала серой, болели все кости, а тело отторгало любую пищу. В дом медленно пришло горе. Оно осело по углам в несметённой паутине, просочилось в подгоревшие пироги и в пересоленную кашу, расцвело в недополотых грядках и отпечаталось в первых морщинах подруги. 

Муж Цветаны готов был отдать жизнь жрице, лишь бы спасти ребёнка, но Мирославе ничего не было нужно. Слушая шёпот духов — «не жилец, отпусти» — она перестала удерживать мальчика и стала просить избавления для него. Он тихо отошёл в ту же ночь. Цветана всю ночь баюкала безжизненное тело, как живого. Мирослава впервые подумала, что бездетная доля жрицы, возможно, избавляет её от подобных страданий. 

Тряхнув головой, она прогнала воспоминания и вышла из дома, хлопнув дверью. Замки были ни к чему: никто в здравом уме не позарится на их имущество. Шикнув на куриц, Мирослава вышла за низкую калитку, где её перехватил старый друг. Рослая жрица достигала двух аршинов и одного локтя, Яромиру доставала лишь до плеча.

– Мира, это тебе. – Протянул он букет ромашек, лютиков и колокольчиков.

– Я ж на совет, куда я это дену. – Мира хмыкнула и втиснула букет между деревянных кольев забора. Соседние промежутки были заняты другими подобными дарами, заметно высохшими и местами съеденными. Старая Зорька тут же радостно мекая, поспешила к новой добыче.

– Мира, я ж вроде тебе цветы дарю, а не твоей козе. 

– А-ха-ха, – колокольчиками рассмеялась Мирослава и пошла прочь от дома. Даритель пристроился рядом. – А Зорьке они тоже нравятся. 

Парень покачал головой. Мирослава толкнула его плечом.

– Да ты не грусти, Яромир! Красивые, приятно мне. А ты чего не в кузне?

– Тебя проводить решил, – глухо отозвался кузнец, косая сажень в плечах, и широкой пятернёй взлохматил бронзовые волосы. – Слухала, намедни младенец помер у рыбака?

– Слухала. – Отозвалась жрица. Её юбка тихо позвякивала с каждым шагом. – Отец сказал – порча опять.

– Ты… Тебя… С тобой…

– Ну что ты снова! – Перебила его Мирослава. – Хватит уже! Сам знаешь, долг это мой. По мне, так давно пора идти! 

Несколько сельчан с интересом глядели на двух приметных молодых людей. Квохтали куры, лаяли собаки, мычали коровы — привычный, любимый мир Мирославы, такой любимый и родной.

– Страшно мне за тебя! – Яромир рывком остановил Мирославу, развернул её к себе и ухватил ладонь. Смоляные глаза друга были переполнены тревогой и тем, что она хотела увидеть в глазах княжича. 

– С тобой пойду!

– Куда?! Яр, окстись! Не твоя это ноша! На тебя вон Милава как смотрит, да и курносая Злата вздыхает. Нельзя тебе со мной! Сгинешь!

– Ну и пусть сгину, зато с тобой!

– Дурак! – Бросила ему Мирослава, вырвала руку и, не оглядываясь, поспешила к дому старейшины. Мирослава все отдалялась, сжав кулаки, и вот её силуэт скрылся за поворотом. 

Яромир стиснул зубы, понурил голову и поплелся в противоположную сторону.

Сердце Мирославы потяжелело, но думать об этом быало некогд. Она спешила на Совет. Жрица остановилась у большого добротного дома. Даже за забором слышны были голоса, но хоть спорили громко, слов было не разобрать. Мирослава тихо шепнула:

– Защищаю себя стеной неприступной, высотой недосягаемой, толщиной непробиваемой! Ни человек, ни дух зла не причинит, дело дурное не совершит. Да будет так!

Только закончила наговор, как на пороге показался старейшина в красной рубахе и раскрасневшийся Волхв – её отец. Он был в теплом, совсем не летнем кафтане, с клыкастым ожерельем и медвежьей лапой на поясе. Видно, её приближение заметили из окна. Всеми почитаемый Волхв шагнул навстречу. Мирослава склонилась перед ним:

– Отец!

– Мира. Заходи. Ждут тебя уже все. – С теплой улыбкой произнёс мужчина и ободряющее провёл рукой по спине дочери. Поравнявшись со старейшиной, Мирослава вновь поклонилась и вошла в дом.

В широкой зале уже сидели старейшины соседних деревень, седой кузнец, старший дегтекур, и главный плевальщик села. Присутствовал тут и молодой княжич Велимир. Отец его был уже стар и редко покидал стольный град. Последний год за него дела решал его сын. Однажды, появившись в деревне в поисках Волхва, Велимир покинул её с нужным ему благословением, заговорёнными травами и сердцем Мирославы. Но она умела не выдавать своих чувств. Вот и сейчас лишь скользнула по княжичу мимолетным взглядом. 

Своё внимание она попыталась сосредоточить на Совете, но разум упорно не желал концентрироваться. Мирослава вспоминала понурую голову Яромира, разглядывала новые сапоги Велимира, смотрела на соединённые руки Старейшины, которые постукивали большими пальцами друг о друга. Все расположились по кругу, рядом с ней сидел ее отец. Мирослава уже знала все, что скажут. Еще вчера духи Леса нашептали ей: пора собираться в дорогу. Но сейчас она тонула в жёлтых с васильковыми прожилками глазах Велимира, растворялась в его лучезарной улыбке, таяла в родинке на правой щеке. Княжич был сосредоточен и тоже смотрел на жрицу.

– Мы больше не можем терять наших детей! В моём селе не родилось за год ни одного ребенка!

– А в моём умерли половина новорожденных. 

– Мы должны принести жертвы.

– Надо задобрить Богов.

– У нас еще и скот болеет!

– Боги прогневались на нас.

– Духи не слышут наши молитвы!

– Наш край…

– Наши дети…

– Наша земля…

Голоса сливались в гул. Волхв поднялся:

– Мирослава – самая сильная жрица наших земель. Она слышит голоса духов с раннего детства! – Его голос звучал твердо в наступившей тишине. – Моя дочь отправится в старое капище, принесёт жертву и проведет обряд. Боги будут довольны.  

Мирослава молчала, лишь незаметно кивнув Велимиру, и тот склонил голову в ответ. Это были только им ведомые знаки. 

Затем Мирослава встала.

– Я исполню свой долг. 

Жрица поклонилась, и все присутствующие поднялись и поклонились ей в ответ. 

– Духи Леса нашептали мне, что ждать больше нельзя. На рассвете я отправлюсь в путь. – С этими словами жрица повернулась и покинула дом старейшины. 

Совет и Волхв задержались обсудить остальные насущные вопросы: про предстоящую жатву, осенние свадьбы и будущие торжища. 

Когда на небе зажглись первые звёзды, Мирослава выглянула в окно. У раскидистого дуба стояла вторая тень. Пришёл! 

– Ты куда? – Сонно спросила её младшая сестра, уставшая после работы в поле.

– Выйду, подышу, спи! – Шикнула жрица, боясь разбудить третью, которая крепко спала. Все девушки жили в одной комнате, хорошо, хоть две другие сестры уже были замужем!  

Дар был только у Мирославы: она могла слышать духов. Она мечтала стать Волхвом, но у нее не было видений, как у ее отца, и она не слышала шёпота Богов. Ещёё в детстве Мира усвоила, что её единственный путь – стать жрицей. Её отец часто говорил, что она принесет мир и процветание их краю, что у неё есть долг перед Богами, что она – избранная. Но сейчас все слова отца отошли на второй план.

Пробравшись на цыпочках в переднюю, Мирослава обула лапти, накинула лёгкий платок и скользнула в дверь. 

Выйдя за калитку, она подбежала к дубу, за ним уже стоял Велимир. 

– Пришла, – полуутвердительно, полувопросительно произнес мужчина.

– Как не прийти, если сам княжич зовет. 

– Хм, а ты не меняешься. Хорошо. – Велимир усмехнулся. – Сколько знаю тебя, а ты также открыто со мной говоришь! Все заискивают обычно, а ты нет.

– А чего мне с тобой заискивать. Как говорят, разного поля да равные ягоды. 

– И то верно. Сложная на тебя задача возложена – Дремучий лес ходоков не любит. Нечисти говорят там много водится.

– Ничего, справлюсь. – Отмахнулась Мирослава.

– Но все равно, береги себя. Я вот подарок тебе принёс. – Жрица сразу поняла, что это нож. Неужели? Ножи ведь дарили женихи своим невестам на обручении. Несмелая надежда лилией распустилась в её груди. Но княжич не слышал её мыслей, а продолжал говорить: – Кинжал этот лучший кузнец Новогорода выковал, а отец твой его заговорил. – Велимир вытащил из ножен мерцающий в лунном свете кинжал. – Думал, лично для меня делает. Он любой морок отведет, любую плоть вскроет. Никакого зла с ним бояться не будешь. Я тебе и ножны припас. Возьми.

– Спасибо, Велимир. – Улыбнулась Мирослава, принимая подарок двумя руками, случайно задела пальцы мужчины и чуть задержала касание. Тяжелая сталь холодила кожу, а рукоять покрывали руны-обереги. Мирослава выгнула бровь: – Ты никак… тревожишься обо мне?

– Как же не беспокоиться! Конечно, волнуюсь. 

– Подарками балуеш