Р П Ж

Валерий Петков

РПЖ

 

Сергею Шаргунову

 

Зимой я играл в хоккей, был маленьким, юрким и мне удавались прорывные финты к воротам противника. К началу лета в спортзале я стоял последним по росту, после девчонок, носил тридцать второй размер обуви.

Многие пацаны с нашего района как-то враз вытянулись и обогнали в росте. У меня появилась кличка «Шпендрик».

Это было неожиданно, коварно, как удар под дых и приходилось много драться в то жаркое время.

Надеялся только на себя, и начало лета выдалось суматошное, злое.

Приходил к вечеру домой усталый, поцарапанный, часто расцвеченный синяками, ссадинами.

Отец, встречая, поглядывал внимательно, но пока не задавал вопросов.

В моей гудящей голове появилась от отчаянья странная идея: сконструировать пулемет, который стрелял бы желудями. Даже название придумал: РПЖ — Ручной Пулемет Желудёвый.

Представлял, как лягу у оконца под крышей нашего дома, прицелюсь наверняка в выпуклый лоб Коляна Естифеева, с которым у нас шли бои, а успех был переменным. Желудь разлетится, на лбу противника мгновенно вспыхнет красная шишка, мелкие кусочки брызнут в разные стороны. Колян вздрогнет, упадет на землю... Одним словом, чтобы не на смерть, но обидно! А желудей полно, до леса полчаса неторопливым шагом прогуляться. Бесплатные боеприпасы. Иди, собирай-запасайся, впрок. Всем хватит: белкам, кабанам и людям!

Пропадал в библиотеке. Она была в паре остановок от дома. Выходил по утреннему холодку, не спеша, чтобы к открытию прийти, к девяти быть на месте. Тихо, дремотно, людей почти нет. Особенный запах пыли, клея и старых книжек. Хочется говорить только шёпотом.

Принципиальную схему пулемета нашел быстро, хотя в основном были цветные рисунки. Каждый узел или деталь другого цвета. Было немного странно — красивый пулемет должен был убивать. В чем его красота? В том, чтобы убивать врагов? Я же убивать не собирался, дать достойный отпор и достаточно.

Понравилась звонкая фраза — оружие возмездия, как штык плотно вонзается в дерево, раскачивается из стороны в сторону, хочет освободиться, звенит, завораживает.

Так в меня входило слово возмездие.

Первое, важное открытие — заряд, выстреливающий «пулю». Он должен сообщать стартовое ускорение, не должен быть мощным, а значит пороховым. Иначе желудь разлетится в момент выстрела, не долетит до цели.

Должна быть пружина, возможно из плотной резины, заводной механизм. Перед стрельбой — взвел, накрутил. Как в часах потенциальная энергия преобразуется в кинетическую. Стреляй, насколько завода хватит. И вот тут мне — попалось: «Анкерный механизм (анкер) — состоит из анкерного колеса, вилки и баланса (двойного маятника) — это часть часового механизма, преобразующая энергию главной (заводной) пружины в импульсы»... ствол, подающее устройство, магазин с «патронами». Схематично. Лента из плотной ткани, простроченная с двух сторон, в пазы вставлены желуди, механизм выталкивает их поочередно в ствол.

Может быть, у деда покопаться в старых железках, в гараже, найдется ствол и необходимое. В крайнем случае выручит сосед, старьевщик Семён, дом — напротив.

Семён был человеком необычным и странным. Во-первых, ничего героического в его профессии, когда идет сплошное освоение космического пространства, во-вторых, внешне похож на Герасима, вернувшегося после вынужденного злодейства над утопленной Муму: черен, бородат, бельмастый на правый глаз, громаден. Руки большие, зубы редкие, молока попьет и сразу спичку в зубы, если и говорит, иногда то коротко, похоже на доброе мычание или предупредительный рык, если очень расстроится.

Родом из недалекой от областного центра, деревеньки со странным названием — Хлебари. То есть — не хлеборобы и не прихлебатели, но и не хлеборезы.

Он собирал старые тряпки, кости, железяки, свинцовые пластины от аккумуляторов, проволоку ненужную. Принимал даже кривые, помятые гвозди, вынутые со скрежетом гвоздодёром из досок, всё то, что оказалось не нужным.

Дом у него угловой, добротный, стены двойные, просыпаны для утепления мелкой изгарью, двор большой. Отдельно конюшня с яслями, свежим, душистым сеном и первейшее для нас чудо, смирный конёк Соколик, на котором он выезжал для сбора «продукции» или вывозил собранное барахло, на неведомую нам «базу».

Конь почти белый, местами покрыт темными пятнами, глаза спелой терновой ягодой, зеркально-матовые, крупные. Если всмотреться, увидишь себя, как в кривом зеркале. Мы любовались и восторгались им, приносили хлебные горбушки с солью, чтобы потом погладить бархатный на ощупь бок.

— Чубарая масть, — говорил довольный Семён. 

Я думал, что это название от того, что грива и хвост, главное чуб, темнее.

Семён молча, неторопливо обихаживал коня, что-то выговаривал, тот прядал ушами, будто стряхивал с них невидимое другим, был послушным, справным, ржал под настроение и клал душистые «яблоки», где вздумается. Почему-то пахли они приятно. Возможно, от сена.

Двор свободен от всякой зелени, утрамбован многими ногами, обнесен высоким забором. В углу навес, под ним разложено кучками и по принадлежности всё, что сносили сюда, за копейки на кино и мороженное. А еще пистоны ленточные и штучные, совсем мелким детишкам свистульки расписные, надувалки, издающие ужасные и потешные вопли из тонкой трубочки «уйди-уйди», чудо-калейдоскоп — труба, похожая на подзорную, но с цветными стекляшками. Надо просто приложить одним концом к глазу и повращать. Прочая мелочь, по теперешним понятиям ценностей ерунда, а тогда настоящие сокровища.

Они хранились в большом, фанерном чемодане, разложенные по отделениям.

Самое главное рыболовная леска и крючки: всегда было «в цене».

Пацаны основные поставщики Семёна. Но если притаскивали с автобазы неподалеку замасленные запчасти, или удавалось тайком уволочь, что-то с завода гидравлических прессов он страшно и страстно, впадая в косноязычие, выговаривал добытчиков, требовал снести обратно. Те, кто знал, не пытались этим заниматься. Мог и подзатыльник Семён выписать легонько и не зло.

Обидно только в первый момент, потом, почему-то быстро проходило.

Самое примечательное, ужасное и таинственное, в наших глазах то, что Семён был верующим. Конечно, не стучал себя в грудь кулачищем, не кричал об этом, но соседи и кому надо знали. Спросить его самого об этом, мы боялись.

Он соблюдал четыре поста в году, посещал регулярно церковь, где был по слухам старостой, но мне казалось странно после школы, такое звание слышать применительно к Семёну. Скорее поверил бы, что он играет в народном театре ремонтного завода «Карабаса-Барабаса» в веселой постановке «Буратино».

Он приходил к нам в гости после Великого поста, всенощного бдения, освящения куличей в Храме. Уже в легком подпитии, был весел, странно смеялся. Громоздкий, занимал половину кухни. Валенки до колен, в самодельных галошах из автомобильных камер. Тулуп, малахай меховой на всю вешалку. Сизый лицом от холода.

В наши края весна приходит медленно.

Было интересно, потому что вдруг начинал он страшно материться непонятными словами. Впрочем, он всегда это делал виртуозно. Когда пацанов поблизости не было, но слышно далеко.

Мама угощала его холодцом с горчицей, укоряла тихими словами, что же ты из церкви и тут же матюгаешься?

— Я, что же это зря, что ли десятину снёс в Храм, да поклоны бил, куличи оставил батюшке, покаялся — слезьми изошёл, взопрел-избанился, спина досель, не высохла?

— Ты же — верующий, Семён, а сквернословишь!

— Сегодня день такой! Я-то верующий, только не фанатик. Принимающий веру — не по вере фанатик, а истинно верующий противоречив и склонен к ошибкам. А и покаяться вовремя какая это сладость! — он зажмуривался, — да вы, разве ж поймете? Я вот, посля соборования могу грехи отпускать, а не делаю этого, рано ещё. Как только мне шепнут оттуда, — показывал черным, кривым пальцем в потолок, лицо светлело, — так и сподоблюсь, не мешкая. Прости, господи!

Мне становилось страшно от его убедительности, я замирал, сидя в соседней комнате, пугался, не представляя, что там, наверху ещё, кроме атмосферы, облаков и космоса.

— Не слушайте вы его, поправляла дымчатую пуховую шаль Катя, жена Семёна, — женщина миловидная, по-своему красивая и мне было невдомёк чем ей пришелся по душе такой страхолюдина, — он же блаженный, разве не видно, — извинялась она.

— Блаженны нищие духом. Ибо они наследуют царствие небесное. Это значит, что я свою гордыню должен выкорчевать, во благо другим людям. Да, всё едино, ничё ты не поймешь, голова бабья. Айда, матушка моя, разговляться, семь недель света белого не видел.

Запах ещё долго оставался в доме: снега, прелой шерсти, овчины, дымного костра. И лёгкого перегара. Они уживались странным образом, не противореча друг другу, настроения не портили.

Возможно сочетание веры и профессии, было причиной снисходительного к нему отношения со стороны строгих надзирающих органов. 

Вот на его-то закрома и была моя надежда создать РПЖ.

Подумалось, что ствол, я у деда точно не найду. Он должен быть достаточно длинным, от этого зависела дальность и точность стрельбы и, конечно, гладким. Не нарезным. В этом я уже определился и, начал разбираться.

Я поговорил с Семеном, не раскрывая план и проект. Сказал, что труба нужна для телевизионной антенны на крышу, та, что есть низковатая, прием сигнала слабый.

Он обещал помочь, тянул, несколько раз уточнял сечение, толщину стенки«, не спешил. Не спросил даже почему я пришел с такой просьбой, а не отец?

Я купил тяжеленный учебник для ВУЗов, обложился справочниками, резину нашел в аптеке качественную, пластичную, расчеты перепроверил не раз. Складывалось нормально, задерживала труба!

Забредал на двор Семёна, неудачно, то его нет, то он занят, то какая-то несуразица.

Дело шло к осени. Скоро с каникул начнут возвращаться мои друганы, самое было бы замечательное встретить Коляна во всеоружии. В лоб очередью из желудей. Он падает на колени, крутится юлой в пыли... а я смеюсь. Потом, конечно замиримся.

У меня от предвкушения свербела кожа на лбу.

В середине августа вновь пришел на двор Семёна. Тихо. Набрался храбрости, поднялся осторожно на крылечко, зашел. Прохлада каменного дома, чисто, половички-самовязы Катя крючком вынянчила, занятно, в разноцветную полоску. Неслышно, будто не ногами ступал, а на мягких подушках кошачьих лап. Много везде цветов. Нарядных, цветущих, зелёных.

Сюда редко кто допускался из соседей, а уж посетители, пацаны тем более. Даже худосочный сын Семёна Ваня, полная противоположность роди телю— тихий, пришибленный тем, что отец у него верующий, значит и ему уже не везде можно учиться, работать. Божий человек в детском варианте, взирающий на всё вокруг отстраненно-философски, не подозревающий о своих способностях. Тихий, болезненный и прозрачный, беленькой свечечкой, посреди индустриальной жизни.

Может дело отца продолжит?

Окна прикрыты плотными занавесками, царил полумрак. В углу теплилась лампадка возле небольшого иконостаса. Огонёк плясал неверно, колебался едва-едва, отчего выражение лика менялось, то делалось строгим, неожиданно теплело легкой улыбкой, словно принимало и слышало слова, обращенные к нему.

Семён высился на полу темной горой, лицом вниз, перед иконой, раскинув руки, тихо плакал, слёз не утирая, говорил горячо. Так странно и складно звучала его речь, удивляя, и являя совсем другого человека, не прежнего мычащего нетопыря и я, сначала засомневался — он ли это:

— Прости их, деток неразумных! В горячности, в болезнях и ересях души, не ведают, чево творят. Ложь до небес, нелепица вселенская неправды и обмана от незнания о себе ничего! Жизнь свою коверкают и коротят! Счастливы радостью безумцев, не ведающих в гордыни, что говорить, как к тебе обратиться, Господи! Срам один только! Прости ты их, Господи и меня прости! Слаб человек, немощен от безверия и печали, потерялся среди таких же слепых, глухих и незрячих, не знают истцы ответа, взывающие к тебе — кто же они сами, но дерзят и язвят тебя глупостью и вопрошают, бестолковые — кто ты, Господи... Прими мои муки, вразуми слепых, Господи!

Я тихо вышел. Вернулся в ясный, белый день. По-осеннему теплый, к закату прохладный и грустный. В самой его сердцевине уже студёная кралась зима.

Потом пошли в школу. Учеба отвлекла от бездельного созерцания и каникул. РПЖ стал казаться детской, странной причудой.

К Новому году я догнал сверстников. Мама удивлялась такому скорому взрослению, расстраивалась, вот так, вдруг надо менять весь мой гардероб, да еще и зимние вещи, это недёшево, говорила:

— Ну, что ж поделать? Всему своё время.

Для убедительности подрался за школой с Жекой Иванниковым, перворазрядником по вольной борьбе, не сразу, но одолел.

Кличку мою «Шпендрик» вслух уже не произносили. Я понял — всё идёт нормально.

Семён про трубу молчал, да и я не вспоминал.

Наступило Рождество. Навалилась сильная вьюга. Страшно выла разными голосами, мело несколько дней. В школу не ходили.

Мама напекла пирожков. Я решил написать пьесу про революционеров, ходил по дому с блокнотом и карандашом, чтобы сразу записать мысль. Потом ложился на койку, грыз кончик карандаша, ничего не получалось. Виделась сцена расстрела большевика, в белой, исподней рубахе до колен, темными от побоев пятнами, с гордо вскинутой головой. Медленно опускается он на снег, не побеждённый врагами...

Вдруг мама принесла страшную весть — Семён пропал. Сарай приоткрыт, его нигде нет. Должно быть, поехал в деревню, заплутал в метели, сбился с пути, сгинул и погиб в степи вместе с конём, чубарым Соколиком.

Зима была морозной, необычно снежной. Сугробы заползали на крыши. Бурная, скоротечная весна разом превратила сугробы в лужи и ручьи.

Семёна обнаружили между забором и сараем. Он сидел, прислонившись к стене, в бордовой, как спекшаяся кровь, косоворотке. Руки на коленях, слегка нагнувшись вперёд. Чёрный, страшный и распухший.

Коня не нашли. 

Так рассказывала мама.

Я на похороны не пошел — боялся поверить.