Слово - не стрела, а сильнее стрелы

День занимался жаркий и томительный, как любовный стон. По ярко-синему небу стремительными шагами взлетал на небо огненнокрылый Ярило-солнце. Птицы приветствовали его радостным гомоном.

– Погожее утро! Пойдем в поля гулять! - звонкий голос Забавы колокольчиком разносился по всему княжьему терему. Заслышав его, Охота чуть поморщилась. Сестру-то она любила, но всегдашний восторг Забавы порой был как леденец, что к зубам липнет.

– Охота, пойдем! - сестра, меж тем, не замечая недовольного взгляда тормошила ее — дергала за рукава рубахи, тянула за косы, щипала за щеки. Привыкшая к подобным шуткам Охота лишь вяло отмахнулась.

– А Забота где?

– Уток небось на пруду кормит! Или с яблонями говорит!

Забота и впрямь была уже в саду - день ее занимался всегда раньше, чем у сестер. Руки не терпели безделья, а сердце радовалось любой работе. Раньше слуг она шла в сад, кормила утей и лебедушек, обходила все кругом, смотрела — не случилось ли чего за ночь? Яблони клонили тяжелые ветки, груженные еще незрелыми яблоками.

Забава выбрало одно покраснее, куснула и сморщилась от кислоты. Бросила в траву. Забота укоризненно подняла брови.

– Негоже так! Знаешь же, что не созрели.

– А вдруг нынче повезет, и раньше всех найду спелое? - Забава лишь захохотала. Ей все смех.

Забота нахмурилась.

– Улыбнись, сестричка! - Забава поспешно обняла ее за плечи. - Пойдем в поля гулять. Смотри — день какой!

– В поля? - протянула Забота. - А пойдем! Я там травы поищу лечебной!

Сестры, глядя в тихий пруд, оправили уборы, и направились к воротам. Летние дни томили сердце, словно торопили жить — ночами луной любоваться, вставать на рассвете, умываться росой, бегать босиком по траве — так, чтобы от пяток до затылка бежали мурашки.

Но этим летом к привычным радостям примешивалось что-то еще. Охота словно ждала грозы — ждала и каждый день прислушивалась, не звучат ли раскаты грома. А потому раздражало ее и веселье Забавы, и спокойствие Заботы. Похоже, хоть и родные сестры они, родившиеся в один час, а все же тревогу она взяла за всех троих. Этим летом тревога стояла в горле, царапала изнутри грудь. А, может, и не тревога это, а голос чуткого сердца? День за днем, ночь за ночью задавалась Охота этим безответным вопросом.

Идя к воротам, терема не миновать. Здесь на высоком крыльце, позолоченном солнцем, уже поджидал их отец — князь Путята. Рослый, в плечах сажень, пусть и в бороде седина. В простом синем кафтане и потертых охотничьих сапогах, Путята хмуро смотрел на разрумяненных дочерей. Однако же его хмурость не могла их обмануть: сколько себя помнили, Путята всегда был хмур и суров. Очень редко у него появлялась хотя бы тень улыбки. От слуг сестры знали, что таким мрачным бобылем стал он после смерти супруги — их матери. Однако же никогда за всю жизнь ни одна сестер, как бы ни шалила, не слышала от него ни единого грубого слова. А потому не было у них страха перед мрачным отцом — лишь любовь и почтение.

– Куда собрались с утречка пораньше? - спросил Путята.

Сестры степенно поклонились, отвечала, как водится, старшая Забота.

– В поля идем. Погулять, травы лечебной набрать.

– Я бы не хотел, чтобы вы сейчас уходили, - вздохнул Путята. - Вороны летят с востока. Беду кличут.

– Батюшка, а стоит ли ворон тех слушать? - усмехнулась Забава. - Сам же говорил, что не надо страх наперед беды в дом пускать.

Уголки губ Путяты дрогнули и чуть приподнялись. Забава своей дерзостью чаще прочих радовала его сердце. Охота ревниво нахмурилась.

– Говорят, что дым половецких костров снова ветром приносит, - продолжал Путята, пытливо глядя на сестер. - Снова близко их стойбища. Может, и просто кочуют, а может — со злым умыслом.

– Семи смертям не бывать, а одной-то никто не минует, - пожала плечами Охота. - Если от дыма бегать будем, то тогда лучше и печь не топить.

– Ну, хорошо, - вздохнул Путята. - Ступайте. Только далеко от городских стен не уходите. Поле широко, трава густая, быстро не побежишь.

Сестры поклонились и пошли дальше своим путем. А хмурый Путята все стоял на крыльце, смотрел, как исчезают они за воротами. А после поднялся на стену и все продолжал смотреть, как плывут сестры, словно три лебедушки. Старшая, статная Забота — гордо несет голову, косы убраны венком, чтобы за работой не мешать. Сарафан искусной вышивкой украшен, в руках — корзина для трав. Лицо белое, нежное, спокойное — как всегда. Впереди прочих бежит Забава — легкая, тоненькая, румяная. Всегда как дитя веселится, словно ничего близко к сердцу не принимает. Смех звонкий, серебряный — далеко разносится. Позади всех на шаг ступает Охота — лик, словно из мрамора высечен, косы тяжелые, черные. Больше всех взяла от матери… Порой так глянет, так сверкнет зеленые очами — словно кинжал в сердце провернется.

Путята долго смотрел со стены, как сестры в дальнем поле резвятся — пока в глазах не зарябило. Потом вздохнул, прикрыл чуть глаза - и пошел дальше свой день вершить.

***

Воздух сгустился — будто кто-то дыхнул конским потом. Забота вздрогнула и нахмурилась. Она только что нашла дикий куст смородины, и теперь аккуратно собирала молодые, ароматные листы в корзину. Лечебного в них немного, разве что чахотку могут немного облегчить, зато чай будет знатный. Но смородина пахла иначе.

И тут раздалось конское ржание — гневное, яростное, близкое.

Забота вскинулась, распрямилась, огляделась кругом. И увидела, как прямо к ней бежит со всех ног Забота с расширенными от ужаса глазами. Расшитый серебром кокошник у сестры сбился на бок — Забота про себя отметила, что поправить нужно. Но Забава ничего не замечала.

– Половцы! Половцы идут! - кричала она, и голос ее, как звонкий рог, разносился на всю округу.

А вслед за голосом и конским ржанием, холм вздыбился черным колючим гребнем. Не меньше сотни смуглых воинов на степных конях, с пиками и кривыми мечами наперевес ринулись на поле.

Забота так и застыла - словно в столп соляной обратилась. Забава подскочила, схватила ее за руку.

– Бежим скорее!

Сестры помчались со всех ног туда, где над высокими травам виднелись высокие стены Московского града. На стенах уже трубили тревогу, дружина металась, раздавались крики. Охота была ближе к всех к городу, но стояла на месте и будто ждала чего-то — в ней скручивалась пружина, вода в плотине подступала под край. Бабы, девки и ребятишки, что бродили в окрестных полях, собирая цветы и землянику, сейчас как вспугнутая стая воробьев бежали к воротам. Половецкая конница, рассыпавшись цепью, окружала горожан. Вот уже воздух зазвенел от выпущенных стрел. Одна из них свистнула прямо рядом с головой Охоты, но у девы даже лицо не дрогнула. Нахмурив брови и потемнев лицом, она смотрела на перепуганных людей, которых брали в круг проклятые кочевники. Воющие бабы рухнули на колени, прикрывая головы руками. Кто-то пытался телом заслонить ревущих ребятишек. Ни одного мужика или парня поблизости не было, и женщины обреченно шептали молитвы. Сестры тоже оказались в этом кругу. Забава с Заботой так и держались за руки — словно срослись.

– О, княжьи дочки! - один из половцем цокнул языком, глядя на них. - Хороший выкуп отец даст!

– Зачем выкуп? - гортанно засмеялся другой. - В жены возьмем, с князем породнимся.

Забота сжала губы, Забава чуть всхлипнула. Охота лишь презрительно улыбнулась:

– Слушайте меня! Я — Охота Путятишна, русская княжна, дочь князя Путяты, приказываю вам убираться с нашей земли! А если вы не послушаете, то никто из вас в родные степи не вернется! Это наша земля — она как мать нам, силу дает! А у вас отнимает!

Половцы захохотали — словно вороны закаркали.

– Дерзкая! - снова зацокал языком предводитель. - Нравишься мне! Моей второй женой будешь!

Его смуглое лицо с острыми усиками над узкими ртом расплылось в улыбке. Убрав выбившиеся из-под шлема вьющиеся пряди, он достал веревку. Не отрывая жадного взгляда от темнокосой красавицы раскрутил и бросил аркан, намереваясь пленить её. Он уже видел, как потащит гордячку в седле — связанную, пыльную, молчаливую, как приведет покоренную и покорную в свой шатер….

Только вот не успел он досмотреть свой сладкий сон.

— Не подстрелив ясна сокола, рано перья щипать.

Слово, будто молния, хлестнуло воздух — и упал вождь, не крикнув, не сражаясь, покатился изломанный по траве. А Охота так и стояла с вытянутой рукой, сжимая в кулаке пойманный аркан. На губах все еще дрожало эхо брошенного смертельного Слова.

– Колдунья! - взвизгнул второй половец, разумевший русскую речь.

Остальные растерянно смотрели, не понимая — что убило их товарища. Однако тот, что понял, не медлил более не мига. Натянул тетиву и пустил стрелу прямо в грудь Охоты.

Мелькнул алый сарафан, прозвучало:

— Слово не стрела, а сильнее стрелы.

Забава Путятишна стояла на пути врага и держала надломленую стрелу своей белой нежной рукой.

И вот уже все три сестры Путятишны, не сговариваясь, встали рядом, спиной к спине, обратив взгляды на ворогов.

Не знали, не гадали, не пытали друг друга — откуда пришла эта внутренняя сила, подобная внезапному ливню, что оставляет тебя до нитки промокшим. Сила, подобная горячему железу в кузне — способная принять любую форму, стать сохой и мечом, пахать или головы сечь. И силой этой были Слова!

Разом вскинули Путятишны свои руки, взмахнули широкими рукавами и полетели в ворогов ворохи Слов:

— Не в терему, а во поле женская слава!

— Страхов много, а смерть одна!

Сёстры бросали Слова, как пепел в бурю. В каждом — и сила, и приговор. Напрасно половецкие воины пытались увернуться или воспротивиться. Напрасно тратили стрелы. Как не стреляй, а Слово не обгонишь!

Не успели на стенах еще стрельцы собраться, не успели испуганные бабы головы от земли поднять, как уже на коне не осталось ни единого половца. Кто-то удивленно смотрел мёртвыми глазами на утомленное летнее небо, словно вопрошал — почему же нынче удача отвернулась от них, несмотря на щедрые жертвы? Другие лежали не земле и стонали от боли, а пуще — от полынно-горького стыда. Знали, что после такого позора больше не вернуться им в свои степи, не гнаться за удачей, не пить кумыс в шатре. Степи не терпят проигравших.

А сестры - словно три великие богатырки, явившиеся из минувших веков — спокойно и гордо стояли над поверженными. И не было у них в сердцах ни удивления, ни восторга. Словно память о чем-то забытом пробудилась в их крови, и все, что случилось, случилось как должно.

 

* * *

 

Никогда еще на своей памяти сестры Путятишны не видали князя Путяту таким. Отец хотя и был обычно хмур, но его сумрачность редко оборачивалась настоящей грозой. Даже, когда в детстве сёстры безмерно шалили — никогда до сей поры князь не был настолько страшен.

И главное — сестры не могли взять в толк из-за чего?! Ушли они из града с его дозволения. Беда пришла нежданная, но они сдюжили, справились. Открыли в себе неведомую силу, спасли невинных, себя уберегли. Думали, что встретит их отец радостно, гордо — вон какие дочери-то, такие же могучие как древние поляницы-богатырши.

Вместо этого встретил их Путята холодно. Он даже не взглянул на них. Приказал воеводе забрать пленных половцев, а им только и сказал: “В терем. Ждите.” — и прошёл мимо, как мимо чужих.

Путятишны вестимо подчинились — не в правилах было с отцом спорить. Но в тереме Забава от обиды залилась слезами. Мол, нет, чтобы прилюдно их похвалить, отец едва ли не разбранил при всем честном народе.

– Думаю, что просто это его великая тревога за нас, - сказала более рассудительная Забота.

Она, как всегда занялась делом — принялась перебирать и раскладывать на просушку травы, собранные в поле. Охота хмуро смотрела на нее и думала. Вроде и справедливы были слова Заботы, но чуткое сердце предвещало беду.

— Это не тревога, — сказала Охота. — Это стена. Я вижу. Такой он не был даже когда мы смерть матери его расспросить пытались.

Мучительные мысли жгли Охоту. Она не умела так легко как Забава изливать свою боль в слезах. И чем больше она думала — тем тяжелее становилась боль — сливалась с прежними волнениями.

Наконец, заскрипели половицы в коридоре под тяжелым шагом. Дверь распахнулась, и князь Путята вошел в горницу. За минувший час лик его светлее не стал. А то и хуже — князь сдал, постарел на несколько десятков лет. Тяжелым как колодезная крышка взглядом обвел дочерей. Забота с привычной лаской обратилась к нему.

– Садись, батюшка, в ногах правды нет.

Путята нехотя опустился на лавку, крытую лоскутным покрывалом.

– А теперь, дочери мои любезные, расскажите мне, где вы это взяли? — спросил он глухо. — Кто вас учил?

«Вот в чем дело-то!», - мелькнуло в голове Охоты, - «В тайном ученичестве нас подозревает!». Тут же пришло облечение — словно ушат свежей водицы на себя вылила. Смело улыбнувшись, сделала шаг вперед.

– Нигде мы не учились, батюшка, - начала она, опередив на сей раз Заботу. - И никакое это не колдовство. Просто в нас проснулась сила. Сам же говорил, что и мать наша поляница была удалая. Думаю, что твое это и материно наследство.

– То не богатырская сила! - рявкнул Путята. - Богатырскую силу кажут в прямом поединке! А это…

Путята замер и закончил тихо:

— Это не наша сила. И не нам ею владеть.

Словно треснуло что-то между ними. Забота побледнела. Забава молчала. Лишь Охота шагнула вперёд:

– Мы не звали её, но она пришла. Значит, была в нас? - спросила, глядя в упор на отца. - Значит, ты знал?

Забава прищурилась, Забота свела брови. Обе разом поняли, что Охота права и больше не сомневались. Если эта сила пробудилась в каждой — значит, она жила в крови. Молчала до времени и теперь — проснулась.

Путята долго молчал, не поднимая глаз. Словно впервые в жизни ему нечего было сказать дочерям. Наконец, Охота не выдержала.

– Что же ты, батюшка, теперь и смотреть на нас не хочешь?! - сорвалось с ее губ. - Не милы мы тебе стали разом? Но мы - твоя кровь от крови!

Князь резко поднялся на ноги и обжег дерзкую дочь таким взглядом, что сердце захолонуло. Набрал воздуха, словно хотел что-то ответить, постоял ещё миг, а потом резко развернулся, но не хлопнул дверью — просто ушёл. Как из дому, который больше не дом. И уже из-за двери услышали сестры его голос:

– Из терема шагу не ступайте! Покуда сам не велю!

* * *

Потянулись томительные дни — густые и мутные как яблочное повидло. Впервые за много лет отец наказал их столь сурово. А главное — наказал без вины. Бывало в детстве, когда чересчур шалили, он запирал их в светелках и усаживал за рукоделие под присмотром мамок-нянек. Но давно то время минуло. Сестры сами были себе хозяйками, сами решали — когда сарафаны шить, когда в саду гулять. Теперь же они же словно пленницы в своем собственном дому сидели в четырех стенах, пока на улицы заливались соловьи и занимались дразнящие зори. Охота пуще прочих мучилась от этого заточения, и еще больше — от отцовской несправедливости. Меньше, чем у сестер у нее душа лежала к рукоделию, и, если Забава и Забота могли себе занять, то она сидела часами у окна, жадно вдыхая летний воздух и до слез в глазах всматриваясь в горизонт.

– Не серчай, Охотушка, лучше займи руки, - ласково увещевала ее Забота. - Сердце работой успокоится, безделье ум смущает.

– Не хочу! - огрызалась Охота. - Покуда отец не скажет, в чем мы провинились, ничего в руки не возьму!

Мысли Охоты бродили по кругу — она все пыталась и не могла взять в толк, почему отец пришел в такую ярость?! Даже если их сила — ведовство, что в этом плохого? Деревень не жгли, людей спасли. Если это зло — что тогда добро?

Сестры в отличие от нее, не задавались вопросами. Забота считала, что нужно набраться терпения — рано или поздно отец все сам скажет. Забава же не склонна была надолго задумываться, если сразу не находила ответа. Придет время — всё узнается, к чему же изводить себя сейчас?

Охоте всё казалось: в тот миг отец хотел сказать что-то важное, связующее, как нить в ожерелье. Но не сказал. И с той поры молчание росло, как трещина между ними, медленная и неумолимая.

Путята не появлялся в их тереме три дня. За это время Охота почти перестала есть и пить.

Наконец, князь пришел. Одетый в старый домашний кафтан, бледный и седой как лунь — словно за несколько дней старость, бежавшая по пятам, догнала его и посыпала волосы мукой перемолотого времени. Впрочем, гнева больше в глазах князя не осталось — лишь острая тоска.

Зашел, кивнул на стол.

– Давайте что ли чаю вместе изопьем.

Забота тут же радостно захлопотала, накрывая на стол, клича девок с самоваром и вареньями. А вот Охоте это плохим знаком показалось. Никогда еще отец среди дня за чай с ними не садился.

Наконец, придвинули лавки, разлили чай, стали дуть на блюдца. Путята пил, не остужая, будто не чувствовал жара вовсе. Поставив пустое блюдце, и не притронувшись к вареньям, заговорил снова.

– Я надеялся, что говорить с вами об этом не придется, но чему быть — того не миновать. Ты, Охота, верно сказала про кровь.. Колдовство — в крови вашей. Но не от меня.

– От мамы, выходит, - кивнула Охота. - Так я и думала!

– Да, от матери, - говоря, Путята снова отвел взгляд. - Была она не простой богатыршей, как я вам раньше сказывал. Была она могущественной колдуньей из земель, что за рекой Смородиной... Надеялся я, что вам ее проклятья не досталось, но, видать, судьбу не обманешь.

– Почему же проклятье? - вскинулась Охота. - Мы же с этой силой можем русскую землю защищать! Нам теперь никакие вороги не страшны.

– Новый град тебе поможем достроить! - подхватила Забава. - Будем не хуже сыновей служить!

Путята тяжело вздохнул, потянул рукой за ворот — словно воздуха в горницы было мало. Затем встал, подошел к окну. Глянул на раскинувшийся град Московский… Отсюда не слишком далеко было видно, но князь отчетливо слышал, как стучал молотки и шуршат рубанки где-то вдалеке. В Москву стягивалось все больше народ — город строился на глазах: рос в ширину, выбегал за стены. И не так давно вроде мирная пора настала, а земля русская уже расправила плечи и вздохнула вольной грудью. Как яблоня весной — при первом же тепле - налилась цветом… Надолго ли этот мир? Не налетит ли скоро степная буря, что сорвет все лепестки с молодого дерева? Впрочем, не первый год и не первый век воюет Русь со степью. Как-нибудь сдюжим и человечьей силой.

Сестры ждали, молча глядя на отца и пытаясь угадать его мысли. Он чуял спиной их взгляды, и не хотел оборачиваться. Три дня он носил эту боль в сердце — как змею, что впилась в него зубами и не отпускает. Три ночи он не мог заснуть — лишь ненадолго забывался в мутном горячем бреду, сквозь который проглядывали лики прошлого. И чаще прочих — один лик, прекрасный, ясноглазый. Темные косы как змеи по плечами вьются, глаза синие, как летнее полуденное небо. Дева-краса, дева-богатырша, дева-колдунья, от чьего Слова вздрагивала сама русская земля. Вздрагивала и покрывалась ранами. Реки крови текли тогда по Руси, и пожары занимались как зори — что не день, новое городище обращалось в пепел. Запах дыма висел в воздухе — такой же яркий, как сейчас — аромат цветущего клевера. И худшее, что мучило князя — он так до конца и не знал, был ли прав тогда. Удалось любви победить змеиную природу или нет….

Все эти годы, воспитывая сестер, он молил судьбу об одном — чтобы не пришлось делать этот выбор. Однако же не был услышан.

Обернувшись, Путята посмотрел на дочерей и больше не отводил взгляда.

– Если в вас проснулась колдовская кровь, ее голос больше не умолкнет, - сказал он спокойно, но твердо. - А колдуньи не должны жить среди обычных людей. В свое время много беды от этого вышло. И в ту пору я принял решение да взял обет непреложный, что земля русская должна остаться только людям.

Он замолчал, не в силах говорить дальше. Три пары сверкающих глаз смотрели на него, не в силах поверить. Гневом полнились темные очи Охоты, бездонной печалью — взгляд Заботы, искрами насмешки — глаза Забавы.

– Батюшка, ты хочешь сказать, что нам нужно уйти из дома? - выдохнула Забота.

– Не только из дома, - он заговорил сквозь боль, словно проворачивая кинжал в собственном чреве. - Нет вам больше места на земле русской.

– И куда же нам идти? - подняла брови Забава.

Путята снял с шее цепку с ключом, что висел там уже второй десяток лет. Сестры в детстве частенько пытались расспросить его про этот ключ, но он всегда уходил от ответа.

– В давнее время добыли мы с моим побратимом два таких ключа и поделили между собой. Ими можно отпереть любую дверь, но секрет их не в том. Отпереть ими можно и сокрытые дороги. Я открою вам путь в другой мир — тот, где вы будете как дома.

– Ты нас не спросил — хотим ли мы уходить в другой мир! - выплюнула слова Охота. - Ты все решил за нас!

– Да, - он выдержал ее полный ярости взгляд. - Я все решил за вас. Как клятвенник перед самим собою. Как князь, что за земли эти в ответе. Как тот, кто вскормил и воспитал вас. В своём праве.

Один миг ему казалось, что Охота сейчас набросится на него — в ней клокотала знакомая, пламенная ярость. Но та лишь резко отвернула, схватила со стола самовар, подняла его как пушинку и швырнула в стену. На громкий всплеск и шум сбежались служки, но она разогнала их одним взглядом. Кипяток разлился по полу, сплющенный самовар жалко скособочившись лежал в углу, роняя последние капли воды - словно истекая кровью.

– Я решил и вы мне подчинитесь! - повторил Путята.

– Конечно, батюшка, - поклонилась Забота. - Мы в руце твоей, и мы подчинимся. Твое право распоряжаться жизнь дочерей.

Забава усмехнулась, сидя по-прежнему за столом.

– А то и верно — засиделись мы дома! - звонко сказала она, - Пора мир посмотреть и себя показать!

Ее нежные и белые пальчики крошили твёрдую сахарную голову — словно была та сделана из песка.

 

* * *

 

Сборы и проводы не были долгими. Путята дал дочерям только день, чтобы проститься с родной землей и всем, что было дорого сердцу. «Долгие сборы дорогу откладывают», - только и вздохнул.

Забота ходила в саду, разговаривала с яблонями и с утками на пруду, давала наказы дворовым девкам. Забава бродила по городу, играла со стрелецкими ребятишками в городки, качалась на качелях на яру - над добродушной сонной рекой. Охота же никуда не пошла. Запершись в светлице, она хоронила в сердце горькую обиду на отца. И хотя тянуло ее пойти еще разок в поле - подышать Русью, а удержалась: нечего сердце растравлять.

В светлице Охота перебирала отцовские подарки - тугой лук, расшитый жемчугом кокошник, золотой кушак и прочие безделицы, что он дарил ей за годы детства и юности. И не верилось ей, что в одночасье вся ее счастливая доля иссякла — как вода в дырявой плошке. От боли и горечи руки ломали лук, обрывали жемчуг с кокошника, рвали на части нарядный кушак.

Все дареные отцом жемчуга и камни Охота собрала в узел, а к вечеру пошла к реке на высокий берег и швырнула узел в воду — пусть река теперь тешится.

 

Когда пришел час, назначенный отцом, девы собрались в горнице. Пришел Путята — усталый, постаревший, ссутулившийся. Снял с шеи тот самый заветный ключ. Сделал рукой резкий жест — словно мошку отогнал, и единым движением вставил ключ в невидимую скважину. С изумлением сестры смотрели, как, наполовину исчезнув, ключ медленно и туго проворачивается в воздухе, как щёлкает невидимый замок. Один поворот, другой, третий... и вот уже посреди горницы распахнулась дверь. А за ней - несколько ступеней в огромный, гигантский тёмный зал, настолько большой, что кажется терем княжеский целиком возвести можно. Из-за порога пахнуло чем-то чужим. Не холодом, не жаром — отвыкшей тишиной.

– Этот путь не для людей, - сказал Путята. - В том мире вас никто не узнает. Но и не отвергнет. А с вашей силой вы нигде не пропадете.

– Благослови нас, батюшка! - попросила Забава.

Путята поднял ладонь. Губы шевелились, но слов не было слышно. Он благословлял их — не голосом, а взглядом. Слеза блеснула на глазах старого князя, однако же не передумал он и двери не затворил.

Первой пошла Забота. Отвесила отцу земной поклон и ступила на лестницу. За ней направилась Забава, в пояс поклонилась и ушла. Последней горницу покинула Охота. Она стояла дольше всех. Не подошла, не поклонилась. Только смотрела яростным взглядом. Повернулась и, не сказав ни слова, исчезла за дверью.

Дождавшись, пока силуэты дочерей пропадут в темноте, Путята снова повернул ключ и затворил дверь. А потом рухнул на лавку и закрыл лицо руками. Он сидел долго. Не плакал, не шептал. Сердце его болело, как огнем опаленное. Но другого пути он не знал. Пока колдовская кровь по земле ходит, не бывать миру на Руси.

Это было про выбор. А, может, выбора и не было вовсе

* * *

В ночь после проводов дочерей неведомо куда, князь Путята достал ключ второй раз и вновь повернул его в воздухе. Ключ шёл туго, как будто вспоминал дорогу. Дверь открылась неохотно, как рана.

В огромных каменных палатах без окон света было мало - лишь несколько лучей проникали отдушины. Книга лежала на дубовом столе, как глыба. Не нуждалась ни в имени, ни в надписях. Лишь толстый чепрачный ремень опоясывал её и держал заклятой пряжкой, хранил от детей Калина-царя, чтобы ни один открыть не смог. Даже издалека книга казалась зловещей.

Когда-то Путята сделал эту книгу своими руками и укрыл здесь. Порой думал спрятать надежнее — в сундук, в колодец, под землю. Но стоило взяться за нее — тут же ощущал бессилие. Книга не желала прятаться, и Путята понял, что ему с этим не совладать. Даже зарой под землю, утопи в колодце, запри на волшебный замок — рано или поздно она подаст голос. Поднимется, сбросит замки, явит себя миру.

Змеиную силу не уничтожить. Можно одолеть, убрать, запереть. Но сила живет стихиями. Покуда в мире огонь горит, вода течет, земля вздыхает — жива и сила Калинова-семени. Потому что змеи — те же дети Матери Сырой Земли, что и люди. Только ужиться два племени рядом не могут...

Путята встал над Книгой, положил ладони на ее холодную поверхность. По телу тут же побежали ледяные мурашки, а в голове зазвучал знакомый тягучий медовый голос:

— Вернулся. Знала, что придешь. Я просто лежу и жду. Скажи только — и я стану твоей. Открой меня, князь. Впиши любое желание — исполню! Я могу вернуть тебе всё. Или забрать то, что мучает.

Путята со стоном оторвал ладони. Усилие стоило всех сил — отшатнулся и рухнул на пол. Лежал на камне, смотрел в темноту. А вокруг вкрадчивый шепот заползал в уши, опутывал сердце:

– Не противься, князь! От судьбы не уйдешь! Я — твоя! Открой меня, залечи раны, верни дочерей! Хочешь — избавляю их от колдовской доли? Хочешь — на себя все возьмешь?

– Врешь! - прохрипел Путята. - Ложь — суть ваша змеиная!

Но перед его глазами так и стояли лица уходящих дочерей. Забота — та ушла спокойно, зла на него не держала. Забава — у той легкий нрав, быстро исцелится. А вот Охота.. Охотушка. Больше прочих похожая на мать… гордая, обидчивая. Ближе всех Калиновых потомков к обычным людям.

Но это ничего не значит. Если проснулась колдовская кровь, значит, сестрам не бывать людьми. Однажды он уже обманулся, когда поверил, что и колдунья может стать человеком, если полюбит.

Дважды не обманется.

Путята с трудом поднялся на ноги и покинул терем.

Он и сам не мог себе сказать — зачем пришел сюда, зная, что кроме муки ничего его не ждет. Может, хотел еще усилить свое бремя — как наказание за ту боль, что причинил дочерям. А может обессилел от горького расставания и уже не мог противиться Зову.

Путята уходил из Китежа, но голос Книги еще долго звучал в его голове.

– Еще вернешься, князь! Ты еще вернешься! Я — твоя доля!

И впервые закралась подлая мысль — а, может, и правда? Может, и правда Книга — его доля? Может, нет иного пути, кроме того, от которого он бежит. Может стоит взять силу себе, чтобы Змеям не досталась.

Но Путята поспешно прогнал эту мысль из головы. И вернувшись в свою горницу, спрятал ключ под рубашку, вскочил на коня и пустил его в галоп через чистое поле. На небе занималась холодная бледная заря, и пробуждающийся ветер остужал горящее лицо князя и сбивал с ресниц слёзы.