КАТОК

Каток мне нравился. До него было несколько остановок. Я ездил на каток один. Желающих составить мне компанию не нашлось.

Автобус петлял по району, потом двигался вдоль «Шанхая». Когда-то здесь добывали щебень. Потом в карьере настроили хибар, нахаловка разрослась до размеров посёлка.

Это был опасный, криминальный район, в который можно войти, но не всегда выйти.

Автобус курсировал редко.

Пока я добирался наступала ночь.

Со всех сторон спешили группы детей и взрослых.

Видный издалека, в середине настоящей, морозной зимы был каток.

Играла музыка, по кругу катились группы на коньках. Морозно, клубы пара над толпой.

С краю небольшая будка, «кафе». Булочка и кофе с молоком. Бурая жидкость. Горячая, приятно держать в озябших руках гранёный стакан.

Мне нравился этот ритуал. А ещё нравилось разогнавшись, влететь в сугроб по краю.

Кто-то на «дутышах», кто-то, заложив руки за спину, плавно скользил на «ножах», словно это были соревнования в беге.

Смех, шум, фонари яркие висят сверху.

Тяжким грузом нависал момент, когда надо было возвращаться. Одному, у края бандитского района, ждать автобус.

Это омрачало праздник, я заранее готовил себя к тому, что неизбежно надо возвращаться.

Мысль пойти пешком примерно три остановки даже не возникала, потому что пришлось бы идти через «Шанхай».

Время позднее, машин не было. Я стоял у края, «Шанхай» затаился в чёрной темноте котлована, подсвеченный снегом у края тропинок, между кособоких домишек. Ярко светила луна. Воздух наэлектризован морозом и опасностью.

Казалось, сейчас из тени выйдет мрачная фигура, пряча лицо в поднятом воротнике, криво улыбнется, белая фикса пускает смертельный лучик мне в лицо.

Холодел от этой мысли, не задавая себе вопроса — зачем я нужен рецидивисту, замерзал, мысленно умоляя, не знаю, кого, чтобы поскорее приехал автобус.

Вижу, как с противоположной стороны медленно, на скользкой дороге, едет самосвал.

Странное появление нагоняет на меня ужас, ввергает в состояние столбняка.

Из «Шанхая» выбегает мужчина. Спасается бегством. Это его надежда, он ничего не видит вокруг. Во что бы то, не стало надо спастись.

Пальто нараспашку, шапка кое-как держится на затылке. Машет руками, старается удержать равновесие на скользкой дорожке, слышно, как тяжело он дышит, белое облако пара серебрится в лунной голубизне.

Он бежит в мою сторону, наперерез самосвалу.

Забываю о холоде, заворожённо смотрю на самосвал, мужчину, понимаю, что вот сейчас они пересекутся, но не могу закричать от оцепенения.

Боковым зрением вижу, что пустой самосвал уже не успевает затормозить, водитель видит бегущего, но тот не видит ничего, сосредоточен на желании не упасть, спастись.

Я уверен, что он не видел ни самосвала, ни меня. Смертельная опасность заставило спасаться бегством.

Они сближаются неотвратимо, роковым стечением и оба, да и я тоже, никто из нас не в силах это изменить.

Самосвал сбивает мужчину.

Вижу замедленно, как он отлетает от металлической балки бампера, словно мячик подпрыгивает несколько раз на скользкой дороге, каждый раз ниже и вот он уже катится по обочине, нелепо взмахивает руками. Застывает в позе куклы без опилок внутри, в объеме пальто. Ботинки слетают в сугроб. Он лежит в шерстяных носках, на морозе, странно расслабленный. Молчит.

Самосвал наконец-то останавливается почти рядом. Косо, капотом в сугроб. Водитель распахивает дверцу, вылетает из кабины, неуклюже, в зимней одежде, встаёт на колени, наклоняется.

Подъезжает почти пустой автобус. Водитель косится влево через окошко на происходящее. Автобус медленно трогается с места.

Странная тишина, ничего не слышу, я оглох, кажется — навсегда.

Сажусь на заднее сиденье, поворачиваюсь, жадно смотрю на дорогу. На страшную пантомиму за окном. Она удаляется от меня, человек на пологом льду уменьшается. Потом его заслоняет перекошенный самосвал, но вскоре и он принимает игрушечные размеры.

Часто смотрю это «кино» без звуков. Как режиссёр воспоминаний, но и как участник фильма.

Почему мы все там оказались тогда?