Из недосожженного

Вот, ей-богу, даже интересно — сколько всего в мире существует непонятного, необъяснимого, загадочного.

Вот, к примеру, есть всем известные триединные слова: вера, надежда, любовь.

Сколько раз на день они звучат всуе.

И, наоборот, гораздо реже произносится вслух другая триединица: грусть, сомнение, тоска.

А ведь в жизни на самом-то деле места эти слова занимают уж точно не меньше, чем первые. Ведь у каждого из нас бывают моменты, когда неведомо откуда нахлынувшая грусть укутывает тебя печальной шалью воспоминаний и становишься ты сам не свой, и не радует тебя ничего.

Или сомнение вдруг поселяется в сердце — а правильно ли ты поступил, сказал, сделал? Обругал, высказал, плюнул, дал в морду.

Или, хуже всего, — поверил?

А тоска? Которая — глухая.

Когда понимаешь, что ни вернуть, ни возвратиться, ни повернуть вспять.

Потому-что — поздно.

...Он думал — тот будет сопротивляться.

Но нет — тихо, спокойно, испуганно, покорно вынул руки из рукавов, снял и отдал.

Если честно, конечно, то он его так за воротник дёрнул, что мало не покажется.

Едва не оторвал. Хотя — не оторвал бы, на совесть пришито.

Сбросив свой дрянной, обветшалый капот, быстро натянул на себя новую одёжку, хотел пенделя еще по жирному заду выписать, но потом сдержался.

Довольно было и того, каким он его увидел, — трусливым, жалким, поджавшим хвост. Вроде даже и запашок пошёл.

— Неужто обгадился? — радостно подумал он.

Совсем не был тот сейчас похож на гордого сановника в генеральском мундире, каким он увидел его тогда, в роскошном кабинете.

Поэтому единственное, что он позволил себе, это вспомнить те уничижительные слова, которые были тогда сказаны в его адрес, и нагнувшись к мохнатому уху его высокопревосходительства, придав своему голосу устрашающие обертоны, медленно, будто смакуя каждое слово, спросил, — Да знаете ли вы, милостивый государь, кому это говорите? понимаете ли вы, кто стоит перед вами? понимаете ли это? я вас спрашиваю?

И будто вбивая последний гвоздь в крышку гроба, произнёс такое замысловатое, хитросплетённое, сквернохульное ругательство, что сам себе удивился.

Повернулся, и ушёл. В сторону Обухова моста.

Поднял едва не оторванный им же воротник.

Стало теплее. И мороз вроде перестал быть таким колючим, и ветер больше не шастал ловким карманником по закоулкам вице-мундира на его тощем, обросшем рёбрами теле.

Он решительно застегнулся на верхнюю пуговицу, привычно ругнул гнилой петербургский климат и сунул озябшие руки в карманы.

И тут же почувствовал, что карманы-то — не пусты.

Он подошёл поближе к уличному фонарю, благо время было позднее, на улице — никого, и достал содержимое левого кармана.

Это был толстый конверт.

Запечатанный.

Еще раз оглянувшись по сторонам, сломал печать и открыл конверт.

Пачка ассигнаций.

Всунул обратно, конверт сунул поглубже в карман.

Достал из правого кармана.

Тоже конверт.

Незапечатанный.

Ценные бумаги. Похоже — на очень большую сумму. Очень.

— Ах ты ж мздоимец, казнокрад подлый! — прошептали губы.

Но взгляд уже нашёл вывеску заведения, в котором он, кажется, сто лет не бывал, — Трактиръ.

С непривычки и лёгкого помутнения в голове от осознания того, что теперь он богат, причём не просто богат, а фактически — фантастически богат, еды и питья он заказал больше, чем смог осилить.

Сначала с жадностью накинулся на холодную говядину, затем умял два больших куска пирога — один с мясом, другой с рыбой, а вот на птице, несмотря на её несомненную аппетитность и полнейшую презентабельность, уже, как говорится, обломался. Не осилил. Хотя соус к птице был чудо как хорош!

Несмотря на то, что для смазки пищеварительного тракта принял внутрь три стопки анисовой, а затем еще — гулять так гулять! два стакана шампанского.

Если сам сладкий французский напиток еще как-то смог разместиться в его желудке, то шипучим пузырькам места там уже не нашлось, и они весёлой шумной гурьбой шибанули в нос, заставив пару раз даже чихнуть.

Что он и проделал с превеликим удовольствием, но с большой осторожностью, дабы ненароком не обидеть кого из посетителей заведения своей простотой.

Хотя, учитывая поздний час, посетителей практически не было. Да и те как-то незаметно испарились. Так что он остался вдвоём с маленькой бойкой чернявой девчушкой, подававшей ему блюда.

Если не считать бороду хозяина, зевавшего за стойкой.

Осмелевший с выпитого, он вдруг спросил у девушки, — Хохлушка, что ли?

— А как вы догадались? — стрельнула та глазами.

— А зовут-то как? — проигнорировал её вопрос.

— Натальей, а что? — прыснула, и уже хотела куда-то бежать, как вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, он фамильярно обратился к ней, — А поди-ка, Наталья, спроси у хозяина, — есть ли комнаты у вас? А если есть, — пусть даст мне лучшую!

В голове возникла шальная, даже сумасбродная мысль, — Да с такими деньгами я могу... я могу даже заграницу уехать. В Германию, в Англию, или даже в Америку. В газетах пишут — там плантаторы негров обижают, — отчего же не подсобить?

Наталья егозой метнулась к хозяину, потом обратно, затараторила — Есть! Как раз такая, как вы сказывали.

Он встал из-за стола, — Веди! — бросил Наталье будто какой-то турецкий паша своей наложнице из гарема, и гоголем, да, Гоголем с большей буквы, пройдя по комнате,- экое удачное слово — гоголем! начал подниматься вслед за Натальей на второй этаж.

Номер оказался действительно хорош — чистенький, уютный.

— Сейчас я вам только подушки взобью! — наклонилась Наталья над кроватью.

Свет от подсвечника, который она поставила на платяной комод, почему-то оставляя тёмными углы комнаты, будто сконцентрировался на её тонкой талии и обольстительных округлых бёдрах, ткань на которых, казалось, просвечивалась.

Он вдруг почувствовал, что нечто, казалось, давно забытое, поднимается в нём светлой, упорной, но сладкой волной, и сразу же убоявшись этого чувства, строго бросил Наталье, — Ну, хватит, хватит! Иди уже.

Наталья будто с сожалением прекратила своё занятие, — нежное оглаживание подушек, лукаво бросила, — Ежели ночью нужда в чём будет, — за шнурок этот дёрнете!, вильнула бёдрами, и ушла.

Он разделся, умылся, лёг в кровать, с блаженством укрылся толстым, стёганым покрывалом. Но сверху — на всякий случай, набросил таки шинелку, хотя, скорее, учитывая её бывшего владельца, — это было целое шинелище.

И вдруг с глубоким чувством удовлетворения подумал, — А жизнь-то налаживается! Может, ну её, эту заграницу? Может, лучше просто уехать отсюда подальше, в Малороссию, к примеру, прикупить там хуторок, да и зажить там... да с той же Натальей. Детишек наделать — мал-мала меньше.

А если с детишками не получится, — хотя, собственно, почему не должно получиться? всё равно — удовольствие.

Осмелюсь обратить внимание, что какой потаённый, скрытый, глубинный смысл был заложен в слове — удовольствие, судить об этом, конечно-же, совершенно не наше дело.

Будто из какого-то далёкого далёка в голове зазвучала задорная мелодия с такими незамысловатыми словами, — Хуто-, хуторянка, девчоночка-смуглянка, мне бы хоть разок, всего лишь на чуток...

И Акакий Акакиевич ушёл в царство Морфея, или, говоря по-простому, — провалился в сон.

Тихонько, на цыпочках, чтобы не скрипнула половица, не звякнула чайная ложечка в стакане, не пискнул мышонок, на хвост которого едва не наступили, уйдём и мы, читатель.

Ибо досталось нашему герою.

Потому теперь он — заслужил.