Судьбы предначертанье (часть 1)
Когда б скрижаль судьбы мне вдруг подвластна стала,
Я все бы стер с нее и все писал сначала.
Из мира я печаль изгнал бы навсегда...
Омар Хайям
I
ПРОЛОГ
Тоска смертная. За окном осенний мелкий дождь. Погода соответствует настроению, скоро холода — бесконечные зимние вечера, располагающие к меланхолии, размышлениям о жизни, увы, добегающей конца.
Пришло время подводить итоги — говорят собирать камни, да так их разбросала, что не собрать, да и есть ли в этом смысл? Сколько осталось — год, два, от силы десять. Жизнь на исходе, нечему радоваться, нечем похвастать, да просто потешить душу.
Кто или что управляет нашей жизнью, творит судьбу? Перст судьбы, воля провидения, божья воля?
Неважно как назвать, но так хочется списать все, что происходит в мире, все свои неудачи, несчастья и беды на нечто высшее, нам неподвластное! Так проще и легче принимать удары судьбы и, опустив руки, отдавшись чужой воле, покорно плыть по течению жизни, представив себя сидящей в иллюзионе, на экране которого проходит твоя бестолковая жизнь, не позволяя ни вмешаться в нее, ни остановить, ни переиначить.
Воля Спасителя?
От чего спасать? А ведь ему там (наверху) не до нас! Не хватает на всех, уж лучше бы оставил в покое, поскольку то, как он спасает, больше похоже на кару небесную...
Не успела подумать, как яркая вспышка света ослепила глаза!
Пред нею возник седовласый старец, нимб над головой, лик грозен, сверкает очами:
— Как смеешь, неблагодарная, возводить на меня хулу за горькую долю свою, коли сама палец о палец не ударила, дабы изменить хоть что-нибудь. Так знай же, отныне судьба твоя будет подчинена собственной воле.
— Сжалься, пощади!
— Да будет так! Скрижаль судьбы теперь в твоих руках!
— Но как знать это, да и какой интерес кроить судьбу? Жизнь-то на исходе.
— Твори свою судьбу хоть с момента рождения. Для этого тебе будут дадены листы пергамента и перо. Но есть два ограничения — количество листов и мера пресечения. И еще, избегай слова «конец», как только это слово появится, написанный тобой сценарий тотчас начнет вершиться, после чего изменить что-либо уже не удастся.
— Где эти листы и что значит мера пресечения?
— Сама поймешь...
Старец стал медленно таять, растворяясь в воздухе.
Странное видение или сон? Похоже, задремала. Бросила взгляд на письменный стол.
Боже праведный! На столе — листы пергамента, гусиное перо и чернильница.
С опаской подсела к столу, взяла перо, макнула в чернильницу.
И тут же рука сама по себе потянулась к пергаменту, да мысли покинули бедную голову — что писать? Ничего дельного не приходило в голову. Бросила перо, рука тотчас успокоилась.
Открыла ящик стола, нашла свой дневник, который вела еще со школы.
Стала листать. Ага, вот:
«Если б судьба каждого из нас была подвластна собственной воле, мы стали бы счастливы, зажили бы в гармонии с собой и окружающим нас миром, лишенные злобы, жадности и зависти, разучившись болеть и страдать; искренне бы любили, плакали лишь от счастья, улыбаясь, как младенцы, свободные и равные в справедливом праведном мире...»
И это все? Не густо.
Видать, придется писать с чистого листа.
II
РОЖДЕНИЕ
С чего начать, с рождения?
О собственном рождении она знала лишь то, что ее мать умерла при родах, отец пропал в безвестности, явился много позже — нищий, больной, просящий.
Забрала ее тетка, не из любви, не из жалости к сироте, а по причине: «что станет говорить княгиня Марья Алексеевна? » Так что издержки неродной дочери она испытала в полной мере!
Нет, у нее будет иная судьба! Взяла перо, начала писать.
Родилась девочка — три с лишним килограмма, пятьдесят с чем-то сантиметров — здоровенькая, без патологий. Сама без приглашения выпрыгнула из разверзшегося лона не успевшей даже охнуть матери — славненькая, чистенькая, личико беленькое, глазки голубые, бровки рисованной дугой, носик ровный, губки алые, головка в светлых кудряшках. Пуповина сама по себе отпала, завязавшись в узелок. Не завопила в ответ на первый неприличный шлепок мужчины по пухлой девичьей попке, а улыбнулась, засмеялась весело так, игриво, захлопала в ладошки, затем нетерпеливыми ручонками охватила материнскую грудь, разминая, вожделенно припала...
— НЕ ВЕРЮ!!! — раздался сверху грозный, недовольный голос.
Кто это там поминает Станиславского?
Так вот, что означает «мера пресечения»? Так ли уж она вольна в выборе судьбы?
Смятый комок пергамента отправился в корзину для мусора.
Не успела взять новый лист, как рука с пером сама по себе забегала по пергаменту, показалось даже, что кто-то водит ее рукой.
Несчастная женщина на сносях который уже час орет благим матом! Муж (правильней сказать сожитель) вдрызг пьяный храпит на полу — пушкой не разбудишь! Телефона нет, мобилка работает лишь на вход — давно не плачено. Сползла с кровати. Ползет и вопит в надежде на чью-нибудь помощь. Выползла на лестничную площадку. В ответ на истошные ее вопли двери захлопываются. Соседи не рискуют вмешиваться — вдруг убивают кого? Лифт не работает, ползет вниз по лестницам, оставляя мокрый след. Выползла на улицу, взывает о помощи, орать уже не может, лишь сипит. Под ней лужа — отошедшие воды. Прохожие отворачиваются, торопливо проходят мимо — думают пьяная, да еще обмочилась.
Сознание померкло...
Пришла в себя — лежит в палате одна-одинешенька, живот распанахан от пупа до... Никто не подходит, боль адская, наконец, лениво вплывает сестра.
— Где я, что со мной, нешто родила?
— Родила, родила, щас принесу уродца.
Приносит. Действительно уродец — дауненок да еще с заячьей губой. Тельце и мордашка сизые морщинистые, покрыты темным пушком. Тужится, побагровел весь, дала грудь — не берет, не понимает, что с этим делать, тычется раздвоенной губкой, скрипит. Наконец, разобрался, ухватил сосок, пытается извлечь молоко, да нет там ничего!
— Кто-нибудь приходил? — спрашивает.
— Не приходил, приполз, перегаром за версту тянет. Узнал, что родился мальчик-даун. Выматерился и ушел. Не сразу, правда, никак не мог отыскать выходные двери, едва с балкона не свергся.
Господи, что за бред? Не могла она такое написать.
Что-то сверху не слышно возражения: «НЕ ВЕРЮ». Похоже, такое непотребство кажется очень даже реальным.
Ну, уж, нет!
Скомканный лист пергамента отправляется в ту же корзину для мусора...
Еще жизнь не началась, а сплошь несообразности.
Да с чего-то ведь надо начинать?
Итак, родилась девочка.
Лиха беда начало!..
III
МЕСТО РОЖДЕНИЯ
Пора определиться с родителями и страной проживания.
Взяла перо, стала писать:
Город Денвер, штат Индиана. Закрытый район — здесь нет места черным, желтым, краснокожим и славянам, исключая прислуги. Сюда не попадет простой смертный. Здесь живут избранные: миллиардеры и мультимиллионеры. Все подчинено неписанным правилам, существующим испокон веков, в соответствии со статусом и богатством.
Мать и новорожденную привезли на огромном белом лимузине, поселили в специально достроенном крыле дома, где все служит знаменательному событию — рождению первенца.
Сразу же наняли кормилицу, няньку, и дополнительную прислугу для жизнеобеспечения матери и родившейся девочки. Новорожденная пользуется особым статусом — выше, чем мать, чем президент, чем Создатель...
— НЕ ВЕРЮ! — раздается грозное несогласие сверху.
Еще один исписанной лист пергамента оказывается в корзине для мусора.
Ну, уж нет!
Но ее рукой вновь кто-то ведет.
Надо же такому случиться — рожать в лихую годину? Центрально африканскую страну Бурунди охватила небывалая засуха и, как следствие, голод. Рожать пришлось в хижине с повитухой — мало того, что роженица голодная, нечем даже обмыть новорожденную. Обтерли влажной парусиной, смоченной мочой. Молоко, слава богу, прибыло, да грудь иссохшая, удается сцедить лишь несколько капелек. На повестке дня — единственный вопрос. Кто первый оставит этот мир — мать или дитя? Лучше дитя — меньше мучений.
Прислушивается. Тишина, словно так и должно все происходить!
Исписанный лист пергамента скомканным шариком отправляется в мусорную корзину.
Фантазия исчерпана. Листы редеют, а она еще не определилась с началом жизни...
IV
ДЕТСТВО
Дабы не тратить понапрасну пергамент, не следует излишне детализировать — а просто обозначить вехи судьбы.
Детство обычно помнится лет этак с четырех. Какой смысл описывать то, что все равно забудется.
Посему вправе пропустить.
О себе она помнила лишь, что в пять лет ее отправили в интернат, где с перерывами провела и детство, и отрочество, и юность...
Взяла перо.
Первое впечатление детства — поездка на море. Бескрайняя лазурь, теплая, ласковая. Лежишь, волны плещутся, играя ступнями.
На пляже — ни души. От двухэтажной с ажурными колоннами дачи до кромки воды рукой подать. Мама зовет ужинать. На высокой террасе, укрытой тенью платана, за столом сидят родители в светлых легких одеждах — молодые, красивые. На покрытом белоснежной скатертью столе — фрукты, вино, соки, зелень, ваза с цветами. Прислуга приносит фарфоровую кастрюлю с окрошкой и только что испеченный лаваш. На десерт — мороженное со взбитыми сливками и кусочками ананаса. С высоты террасы хорошо виден проплывающий трехмачтовый парусник — то ли барк, то ли шхуна. Паруса в лучах заходящего солнца кажутся алыми...
— НЕ ВЕРЮ!!! — возвращает ее на землю рык с небес — в корзину для мусора добавляется еще один скомканный лист пергамента.
Рука же, кем-то управляемая, продолжает злобно скрипеть пером.
Вечер, босоногая в рваном платьице девочка прибегает с пыльного двора в надежде на ужин — живот впал до позвоночника. В огромной общей кухне, одной на весь барак, лениво переругиваются женщины. Вкусно пахнет борщом и котлетами, но это у соседей. А у них в комнате за длинным столом сидит многочисленное семейство в ожидании застрявшей на кухне матери.
Комната большая с высоченными потолками, и светлыми когда-то стенами, теперь они кажутся коричневыми от бесчисленных следов раздавленных клопов. Перекрыта перегородками, за одной живут мама с сожителем, за другой — старшая дочь с мужем.
Остальные дети размещаются вповалку на полу на набитых соломой матрасах без простыней и подушек. Наконец, дверь отворяется, появляется огромный живот матери, распираемый очередным отпрыском, за ним — она сама. Несет безразмерную кастрюлю с невкусно пахнущим варевом. Каждому положен кусок хлеба, на нее с братом — одна тарелка, сербают похлебку с редкими следами картошки и капусты.
Грохот! Это отчим брякает по столу кулаком — где положенный стопарь? Тарелка подскакивает, разливая суп.
— Не заработал!
Ужина теперь не видать — на дерзкие слова матери отчим хватает ее за волосы, наматывает на кулак, возит лицом по разлитому на столе супу. Дети набрасываются на него, отбивают мать — куча мала. Повел плечом, сыплются, как тараканы с плиты на кухне при включенной духовке. Мать хватается за живот — похоже, началось. Рановато, да она никогда не донашивает — не дают: кто сапогом, кто кулаком, этот вдавил живот в угол стола.
Родильный дом — спасение для нее, увы, недолгое.
Рука устала мерзопакостить, а ожидаемого НЕ ВЕРЮ не слыхать, заснул, видать, судьбу вершащий...