РАССВЕТЫ НАД НИЦЦЕЙ

 Повесть-гротеск. Литературной ценности не имеет

Дистиллированное стебалово

Пародия не всех Опоксов сайта.

                 

Скорый поезд «Сапсан», Пермь-Ницца прибывает на 4й путь Горнозаводского направления. Расстояние до коммуны Ницца 4000 км, время в пути 19 часов.

 

Евгений Староверов, простой народный полупоэт России, занял своё место в купе, закинул вещи в рундук, и, открыв бутылку портвейна "Мотовилиха раскрепощённая" с наклейкой, где К. Маркс разрывает пасть Ф. Энгельсу, надолго припал к стеклянному горлышку. Не избалованный желудок, благосклонно принял влагу, всосал её своими стенками и приступил к изготовлению очередной порции  дерь газов.

                                                                                                    

Взвизгнув, откатилась дверь, впуская в салон попутчицу, даму лет ста с небольшим.

- Анастасия Терентьевна, княгиня, - представилась дама.

- Евгений Трубецкой, граф, - зачем-то соврал Евгений.

- У вас злой взгляд, граф, - усмехнулась старушка, - оценивающий, алчный. Имейте в виду, я не такая, и мой цветочек не для вас.

- Не претендую на вашу волчью ягоду, мадам, - рассмеялся Евгений, - давайте лучше скоротаем дорогу. Например, карты...

- Предлагаюсь в очко, - заявила старушка.

- Спаси вас Он, - напрягся Евгений, - только просрочки мне не хватало.

 

А скорый поезд уже отсчитывал свои пиздык-тык-тык, ему вторил локомотив – Заебууууууу.

- Граф, вы употребляете спиртные напитки?

- Евгений насупился, - вы посмели предположить, что Трубецкие не пьют?!

 

С этими словами поэт вынул бутылку водки «Большой Урал», прибалтийскую могилку со шпротами, и половинку Бородинского.

Княгиня усмехнулась, и, порывшись в клади, поставила на стол бутылку «Камю» и коробочку «Рафаэлло».

 

Сапсан отсчитывал версту за верстой, за окнами пролетали поля, реки, руины колхозов, а попутчики пили спиртное, и болтали. Ни о чём, и обо всём на свете.

За Шер и Джоли, вырезавших остатки рёбер, за Уиллиса с его деменцией - Я еду к другу, - Евгений махнул рюмку водки и закусил конфетой.

- А я маму с бабушкой проведать, - отвечала столетняя княгиня.

 

Заходил проводник, справился о просьбах, и канул в сумраке ночного вагона.

Евгений запел, и княгиня надтреснутым старческим голосом подхватила.

 

Не для меня придёт Пасха,

За стол родня вся соберё

 

Просыпался Евгений тяжело. В голове, порвав ритм, стучали японские Кодо. Язык, высохший и провонявший нечистотами, прилип к нёбу, в кишечнике устроили восстание жёлтых сиповок. Состояние предсмертного ужаса, да.

 

Евгений сел, нащупал на столе бутылку минералки. Выплюнув изо рта неведомо как оказавшуюся там пуговку от бюстгальтера, поэт жадно припал огнедышащей пастью к божественной влаге. Хорошо!!!

За окном светало, серый, и пока ещё безжизненный свет проник в купе.

 

Напротив Евгения что-то завозилось, и из кома мятых простыней вылезло оно! В полумраке сверкнули красные глаза. Восставшая панночка? Кош бессмертный? Надежда Бабкина без грима?! Все кладбищенские, пионерлагерные байки пронеслись перед внутренним взором нашего графомана. А чудовище, протянув когтистую лапу к столику, глухо простонало – Пииииить…

 

Евгений замер. Сейчас начнётся «ко мне, упыри, ко мне, вурдалаки».

Стук в дверь разорвал очарование момента.

- Can I come in? – с вопросительной интонацией осведомился женский голос.

- Чо? Какой нах камин? Жара как на экваторе, кондей включите, изуверы! – рявкнул Евгений.

Дверь (робко и эдак пиздливо) открылась, и в щель заглянул карий глаз.

- Я спросила, можно ли войти, - заявил глаз, и моргнул.

- Заходи, чо уж теперь, - ответствовал поэт.

 

Минут через пять на купешном столике парили два чая. К ним в компанию присела розеточка с печеньем. Проводница ушла, а Евгений задумался. Увы, воспоминания счастья не принесли.

Всё плохое случилось ещё вчера. А кучерявый седой волос, застрявший между зубов, потерянные трусы и языковые клиторы, сообщившие вкус и запах несвежей мойвы, сказали поэту очень и очень о многом.

Ну что ж, не нами сказано – «a la guerre comme a la guerre».

 

Проводница, подавая поздний завтрак, сообщила Евгению все пригоревшие новости страны, мира и отдельно взятого вагона.

 

- А ещё, представляете, грузинцы из пятого купе, всю ночь пили какую-то «Саперавю» и пели свои индейские песни. Шебутные! Дай гитару, потанцуй ихонные горные сиртаки. А ещё приставали с разными скабрезностями. Обломались, - проводница хитро захихикала.  – Но к делу! Через час полустанок Рига, и к вам подселятся ещё два пассажира. Если что, я у себя, но контрацептивы ваши.

 

Сапсан, воя как беременная утка, остановился возле какого-то здания с надписью Rīga. Это отсюда, вспомнил поэт, «Нежелайтисы и Сосайтисы» отправлялись помогать мордвину разрушать империю. Вырезали деревни и сёла на Тамбовщине, взрывали церкви и давили Белазами народные восстания в Перми. Недаром эта местность называлась Курвяндия.

 

Дверь купе отъехала на своих роликах, и в помещение попыталось войти оно. Представьте себе портативного, вставшего на задние лапки бегемотика примерно килограммов на двести. Именно это, сматькавшись по импортному «Лабас Ритас», пихало свои телеса в не помышлявший о войне мир купе.

 

Евгений, ещё не отошедший от вчерашней игры «в очко», нахмурился и сказал:

- Эй, ущербные, с животными в вагон нельзя.

На что бегемотик, на чистом мотовилихинском языке, ответил:

- Уважаемый, а не пройти ли вам в сторону наиболее вероятного хера?

 

Родные слова, привели Евгения в чувство, поэт встрепенулся, встал и попытался уступить место даме-переростку. Увы, места стало ещё меньше и «народный», бубня про себя слова типа «понаехают» и «лимита поганая» (Гэ фрикативное) полез на верхнюю полку, при этом заехав «бегемоту» ботинком в необъятное, как Отчизна вымя.

 

Прибежище мастопатии всколыхнулось, раздался сдавленный стон. Евгений услышал много лестных слов в свой адрес, кроме того «бегемотик» сообщил где, чем и в каких условиях делали данного попутчика.

 

Евгений замкнулся в себе, от обиды заурчало в животе, и поэт пукнул, постаравшись сделать это как можно жалостливее. Клеть купе мгновенно наполнилась запахом несвежих баклажанов и умершей не своей смертью скумбрии.

 

Видимо в отместку, снизу раздался трубный рёв ответного пука, громкий, жизнеутверждающий. Сообразно законам физики, смрадная волна поднялась вверх, поэт вдохнул, закашлялся и потерял обморок.

 

Где-то через полчаса Евгений пришёл в себя и услышал голоса. Поэт собрался с силами и сел на полке.

За столом сидела княгиня с двумя дамами.

 

Вновь прибывшие метнули на стол снедь. Штатный подорожный набор. Жареные куры, варёные яйца, сыр, копчёная колбаса, помидоры, какие-то кексы. Венчала всё это холестериновое безобразие трёхлитровая бутыль домашнего вина.

В животе угрожающе заурчало, а попутчицы рассмеявшись, позвали поэта разделить с ними трапезу.

 

Неожиданно очнулся динамик на стене купе. Откашлявшись (как без этого) женский голос сообщил следующее: Уважаемые пассажиры, к сожалению, по причинам, не зависящим от РЖД, наш маршрут заканчивается в Анталье. Разница в стоимости билетов не будет возвращена. Приносим свои извинения. Спасибо.

 

- Ёптваю же мать, - выругалась старуха и тут же добавила, - простите, граф!

- Новые пассажирки переглянулись и разулыбавшись добавили для того же «графа»:

 

- Евгений, мы знаем кто вы, и нам лестно пригласить вас отобедать в наш особняк. Это возле мечети Хаджисаит.

- А я не стесню вас, девчата? – спросил поэт.

- Вы нас обяжете, Евгений Владимирович, - радостно улыбнулся «бегемотик».

А девочка захлопала в ладоши и пропела, - Он согласен тётя Надя!!!

           

Ночь запомнилась Евгению фрагментарно, пёстрыми подолами цыганских юбок, всполохами, вспышками магния. Нет, цыган не было, автор понтуется, сочиняя эпитеты, но был дом Сумароковых, Надежды (бегемотик) и её племянницы Леночки. Небольшой домик, комнат на сорок. Лачуга. От нищеёбов слышу…

 

Хозяйки и правда, были кровно заинтересованы в знакомстве с поэтом. В ближайшем рассмотрении выяснилось, что не поэмы и любовные вирши, пленили двух придатконосных особей, но 98 кг прокачанного на татами мяса, врождённая и приобретённая наглость и обаяние ещё не вышедшего в тираж самца. Ну что же, либидо не выбирает время и место. Приходит и вкрадчиво говорит – снимай трусы!

Снимают. Проверено. Сам такой. И хотя в плане рукоблудия «македонец-обоерук» со стажем, но женщину заменить не возможно!

 

Девочка Леночка разместила Евгения в милой гостевой комнате, обозначила места дислокации туалета и душевой, и, пообещав скорый обед, выпорхнула, оставив в воздухе лёгкий аромат туалетного освежителя «Беладонна».

 

Евгений мгновенно, минут за сорок, разобрался в куче кранов в душевой кабинке. Принял контрастный душ и, развалившись на оттоманке, смотрел телевизор. Вскоре он задремал.

Ему снилось солнце, бескрайние снега и море имени Виллема Баренца. Вокруг народника сновали белые медведи и пингвины, в морозном небе, словно вмороженная в твердь, зависла стая утконосов. Смешной косолапый медвежонок с лицом раннего Петросяна подошёл к поэту, и, подёргав его за штанину голосом Леночки сказал:

- Евгений, а у вас спина белая.

В этом месте поэт проснулся.

 

Поздний обед не отличался изысканностью и разнообразием блюд, но оголодавший на варёных яйцах и курах Евгений, ел как перед смертью.

Три вида супов, отбивная, мясные и рыбные нарезки, грибное рагу с бараниной, и в виде десерта фрукты и мороженое.

 

Овальная столовая, надо сказать не мелкая, метров ста квадратных, сделалась тесной, когда в неё «впорхнула» тётка Надежда. Доподлинно не известно, чем очаровал сего портативного плезиозавра наш поэт, но Надежда не отходила от него ни на шаг. Стараясь угодить, услужить, понравиться.

 

Далее пришло время кофе, ну и напитков, к которым Евгений испытывал слабость ещё с детских лет.

Остановив свой взор на коньяке, поэт начал своё триумфальное шествие к персональному наркодиспансеру. Тётка с племянницей не отставали от гостя, усугубляя спиртное в объёмах, приличествующих бригаде портовых докеров.

 

- Евгений, наш корабль Анталья-Ницца, уходит в 10.00, поэтому ещё есть время для отдыха и шалостей, - проворковала Надежда.

- В 10.00 по Гринвичу? – с трудом исполнив умное лицо, уточнил Евгений.

- По Рабиновичу, - рассмеялась Надежда, - успеваем.

                                                                     

Оххохонюшки, если бы поэт знал, что значит это «многое», но обильная пища, коньяк и звонкий смех тётки, по громкости напоминающий корабельную рынду, расслабили  путешественника. Вобщем, случилось страшное. Преступный мезальянс между двумя человеками и гиппопотамом совершился.

 

Евгения драли, трахали, пользовали, нагибали, пендюрили. Сейчас не известно, что было подмешано в напитки, но подобной активности на ряду с эрекцией кролика переростка, Евгений не испытывал даже в детском саду. Позы сменялись позами, позиции арабесками. Поэта крутили как некую прокладку многоразового использования. Из скрытых динамиков звучала лёгкая музыка для релакса. Чардаш Монти сменялся Хачатуряном, Полёт шмеля Римского - куплетами Мефистофеля. За окном хохотала душная туркестанская ночь.

 

Теплоход с гордым именем «Антигона-Гну», разрезая мощным кильватером морскую волну, плыл к далёкой коммуне. Чайки, альбатросы и зяблики провожали его своими криками, воровали у зазевавшихся пассажиров хлеб с ливерной колбасой, и радостно кукарекали бескрайнему небу. Евгений сидел на каком-то видавшем виды клотике и, покуривая, глядел вдаль. Очень хотелось в туалет, но, увы. Камбуз,  радиорубка, кают-компания, кубрик, гальюн. Туалета не было!

 

Спустившись на нижнюю палубу, Евгений огляделся, и, поняв, что никто не смотрит, изловчился, и свесил худосочную задницу через перила лайнера.

           

Надежда с Ленкой куда-то пропали. Евгений, предоставленный самому себе, бездумно гулял по клайнеру. Разглядывал мачты, стеньги и прочие бакштаги, смеялся над двусмысленным название морского узла – выбледочный. Спустившись в свою каюту, поэт прихватил пакет с попкорном и теперь кормил команду корабля сладким лакомством.

 

Крик марсового – Зеееемляяяяя - всколыхнул воздух. Команда засуетилась, забегала. Матросы быстро, как представители педикулёза, забрались на мачты. Они размахивали бескозырками, гипюровыми трусиками, громко пукали и радовались. На траверзе показалась небольшая Франция – конец путешествия.

Голос из репродуктора сообщил: Уважаемые пассажиры, наша поездка подошла к концу. Просим сохранять проездные билеты, на линии работает контроль».   

 

Порт Лимпия встретил поэта не ласково. Аборигены на фоне пальм и раскидистых секвой, снег с дождём, что может быть хуже, когда на тебе шорты и футболка с ехидно улыбающимся Бельмондой.

С попутчицами пришлось расстаться, да и, слава богу. В 62 года даже элементарный флирт, всего лишь привычка. Тогда как в душе раненным вомбатом бьётся одна единственная мысль – Хоть бы не дала.

 

На площади перед портом, в одном из тысячи киосков, Евгений купил пару литров водки.

Унылый таксист, удивительно похожий на Владимира Ульянова, ворча на пробки, дебилов и цены на лягушек, привёз Евгения по искомому адресу. Нытьё водителя настолько надоело путешественнику, что хай-кик в череп при оплате проезда, был достойным завершением поездки. «Ульянов-Ленин» ещё летел в сторону наиболее вероятной революции, а Евгений, резво, как при сокрытии налогов, уже вбегал в подъезд означенного дома.

 

Запах голых кошек и застарелых прокладок, подло, по-удмуртски ударил в носоглотку, и Евгений тут же вспомнил Родину. Её поля и реки, расписанные граффитями и загаженные лифты многоэтажек. Скупая слеза скатилась по небритой щеке графомана.

 

Резкий удар кулаком по почке, локтевой захват шеи и крик в ухо – «Попался, тварь, вот кто ссыт в подъездах», ошеломили поэта. Он только начал движение с целью отражения агрессии, но опоздал, попав в объятия друга-распиздяя. Здоровенная туша, прокачанная бассейнами и фитнес-залами, навалилась на Евгения. Скомкала, смяла, сдавила так, что томление в области толстой кишки, оформилось в искреннее желание.

 

Евгений вывернулся из захвата, в последний миг удержал хиза-гери (удар коленом по яйцам) и увидел прямо перед собой друга Олега. Этого старого доброго оболтуса, к которому стремилась душа.

Добрался, - прошептали губы поэта, и Евгений потерял обморок.

 

Третий час сидели два друга на крохотной кухоньке Олега и наливали бельмы. Морской воздух ли был тому виной, но бельмы не наливались. Обилие снеди на столе поражало. Буханка хлеба, печенька, две луковицы, соль, и изрядно обгрызенный брикет ягодного киселя.

Рюмка следовала за рюмкой, ну и воспоминания, как же без них. Около стола, жадно глядя на вкусности, сидели двадцать девять голых одноглазых сфинксов.

 

- А помнишь Надяню из «У»? – Олег махнул очередную рюмку и закручинился, - так ведь она мне и не дала, блядина!

- А я раскрутил эту лахудру, - рассмеялся Евгений, - Бог мой, как же она стонала, когда я вставлял в неё свои пять сантиметров.

- Зато Ольга из параллельной ветки, не ломалась, отдалась прямо в кабинете зоологии, за чучелом Миклухо-Маклая, - расхохотался Олег. Эх, рассказать тебе, что ли как мы с Петей Капицей штурмовали ревущие сороковые? О! Давай лучше расскажу, как в трамвае познакомился с Ксюшадью Общак?

 

Настойчивый звонок в двери, наглый и визгливый, как Басков, не угодивший Киркорову, прервал поток воспоминаний.

- В рот лошадку, - поднимаясь с табуретки, чертыхнулся Олег, - кого черти притащили?

В дальнейшем выяснилось, что черти притащили консьержку Эсмеральду Мясорубкину с подругой Ефросиньей Джованьоли.

 

- Ну что, паразиты, - звонко закричала консьержка Эсмеральда, - решили устроить мальчишник? Не выйдет! Ну, зальёте шары, а дальше? Я же по Олегу знаю, вы не такие! Ведь побежите баб искать, и наварите себе приключений.

Нет! Мы с Фроськой это дело так не оставим. Гуляем, мальчики!

 

Женщины резво и нагло, как рота краплёных беретов, разгрузили на стол две объёмистые сумки с продуктами и напитками, достали из стенного шкафа пару эмалированных кружек, и сели за стол.

- Ну что, пацанчики, вздрогнем за далёкую Родину? – могучим дискантом провозгласила Фрося.

 

Зазвенело стекло, забулькало спиртное, праздник души начался!

Ещё через час или чуть более, Евгений, изрядно надравшийся с откуда-то взявшейся гитарой в руках, развлекал небольшое сообщество.

Вначале это были романсы, от «Тёмно-вишнёвой шали» до «Гори-гори моя звезда». Далее Бутусов сменял Чижа, Шевчук и Розенбаум подпевали им.

Ну и в конец распоясавшись, народный лепил «подворотню».

 

«Была весна, бля буду я,

Цвели сады вот ниуя,

И вышел я по саду прогуляться.

Гляжу она, бля буду я,

Сидит одна вот ниуя,

И свежим воздухом не может надышаться».

 

Девчонки хихикали, шептались и томно поглядывали на кавалеров. «Стопудово делят, кому кто достанется», - думал Евгений и зажигал далее:

 

«Ленин всегда живой, Ленин всегда с тобой

В горе надежде и радости»

 

Далеко за полночь, Фрося, положив голову на плечо Евгения, прошептала: «Жень, я такая пьяная, ты не проводишь меня в спальню»?

Истинный кобельеро в душе поэта встрепенулся. Звякнув, упала на диван гитара. Евгений встал и, подхватив под руку своё нечаянное приключение, отправился в сторону трудовых свершений.

- Уздечку не порви, пластун, - пьяный хохот Олега подстегнул поэта, и далее мрак …

 

Сумбурно, фрагментарно, Евгений помнил всё. Помнил неистовую скачку по «ковыльным степям» Ефросиньи. Бесконечные преломленья поз и кульбитов. Жадный рот женщины, её девичья грудь, её ноги, с силой Удава обхватившие поэта. Евгений летал в небесах и падал в бездну, терял сознание и не потерял его. Поэта бессовестно драли!

 

Очередной раз проснувшись, он не удивился голове … Эсмеральды, покоящейся на его изорванной скальпелем груди. Из сопредельной комнаты слышались стоны и крики. Да! Там пёрли друга.

 

Позже, вся честная компания, затарившись спиртным, гуляла по улицам.

Они прямо из горлышка пили жутко дорогой коньяк и закусывали его яблоками. Бродили по Английской набережной, любовались морем. Бескрайним, как Космос.

 

Эпилог

 

- Не ты?! А кто уронил Гарибальди? Стоял себе итальянский нацист, никого не трогал, и тут он, видите ли, Жене не понравился! – Олег не то чтобы бушевал, но был зол, да.

- Олежка. Он хоть цел, здоров? – Евгений сидел ни жив, ни мёртв. В голове вертелась камера одиночка, французский палач, вязальщицы и … гильотина.

- Кто блять жив?

- Ну, этот ваш Гарибальди.

- Ты дохлого выебешь, село! Гарибальди помер сто с лишним лет назад. – Олег уже немного успокоился, но начал заводиться вновь. – Ты его памятник уронил. Ладно, хоть макаронник не разбился, а то сел бы наш почвенник лет на триста в турму!

 

- Олега, я ни хрена не помню. Какие-то фрагменты, вроде с кем-то дрались, кого-то поили водкой. Ты прикопался к ажану, мол, чо без пулемёта, и почему губы не накрашены. Я тебя насилу вытащил. Сейчас нас вся Франция ищет. А «фараоны» на больничке.

Потом мы потеряли баб, и пошли домой. Ты ещё дом найти не мог. О! Пони твоих соседей. Ты ей читал стихи Цветаевой.

«Послушайте! — Еще меня любите,

за то, что я умру»

Потом вы с ней целовались, а я уснул на лавке.

 

- С кем целовались, - Олег напрягся.

- Да с той пони, ты называл её то ли Тележкиной, то ли Бричкиной. Прости, я заспал…

- У нас с ней что-то было?! – Олег сделал лицом «Варшавское гетто».

- Не знаю, - пробормотал Евгений, - если и было, то без меня.

 

***

Скорый поезд, гремя своей квадратурой, увозил Евгения домой. В вагоне ели, читали, играли в карты и преферанс. Проводницы разносили чай, кто-то с кем-то лениво ругался. Евгений смотрел в окно. Смотрел и грезил своей заснеженной медвежьей Родиной. Где есть всё для того чтобы жить и умереть. Бесконечные поля, голубые артерии рек, берёзовые рощи, и солнце. Вечное, ласковое и бессмертное, как сама Вечность.

                                                                                                                    

13.02.2024 г.    Ницца-Аникино 

 

Группа авторов: Евгений Покс и Олег Староверов.

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 42
    17
    257

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.