zombiewaifu zombiewaifu 22.03.24 в 08:28

Баним

От неё пахло кровью. На упоительное мгновение этот металлический запах оглушил Килача, обволок, мягко погрузил в жижу, вяжущую сознание. Во впадине между рёбрами дёрнулась боль. Она что-то говорила, и Килач пошёл на звук её голоса, по путеводной нити, возвращаясь в гул ресторана с заблюренным боке чужих голосов.
— Не расслышал, что ты сказала, — обронил он и отпил вино, уверенный, что бушующий в нём хаос незаметен снаружи. Но её ноздри едва заметно напряглись, будто она могла слышать и свой запах, и его мысли. Нет, успокоил он себя, невозможно. А вот почувствовать его желание она могла вполне. В ответ на эту мысль впадина между рёбрами опять толкнулась, едва слышно, как четырёхмесячный ребёнок. Себе он взял сэндвич с ростбифом, показал ей кипу розоватых лепестков, торчащих из пухлых половинок бриоши, и сказал:
— Едва сдерживаю себя, чтобы не зарыться лицом. 
Она мгновение сидела молча, а потом захохотала так, что обернулись сразу два столика. Её уши просвечивали малиновым, и на Килача накатило настолько свирепое желание, что он едва сдержался, чтобы не вскрикнуть, и только шумно вздохнул. Она улыбалась, опустив глаза. Со среза её стейка медленно сочился красноватый миоглобин. 
«Я тебя съем,» — понял Килач. 

Он припарковался и повернулся к ней, наткнувшись взглядом её киношный профиль. 
— Я не люблю спать на первом свидании, — сказала она, — Мне это не подходит. 
— Я и сам не люблю, — сказал он, фантазируя, как прижимает большой палец к этим губам и раздвигает их. — Мы ещё увидимся? 
— Я тебе напишу, — сказала она, открывая дверь. 
«Мои люди вам позвонят,» — подумал Килач.
Войдя в бар, он нашёл взглядом Моржова. Тот сидел в кожаных штанах и шикарном свитере с нашитыми пластиковыми глазами и строил глазки бармену. Библейски точный ублюдок. Килач взял два японских вискаря, поставил один напротив Моржова, сел сам. Моржов принюхался и наморщил лицо. 
— В ресторан ходил?
— Ходил, — признал Килач. 
— А чё до утра не остался? 
— Решил не нарываться.
— С огнём играешь, — подытожил Моржов. 
— Ну зато ты у нас как скала, — отшутился Килач. — Давай, за твоё десятилетие сухости. 

— Мы баним, — говорил ведущий. 
— Мы баним, — послушно повторял хор круга.
— Мы баним шовавим, строптивые сыны, извращённое семя, казнь сынов человеческих… 
Килач различил в монотонном бубнеже литании чей-то зевок. Моржов сидел с одухотворённым лицом, кивая головой на унылые завывания одногруппников. Он тут был как рыба в воде, и ходил явно не ради отвода от учёта в полиции. Сам благорастворялся в литургии разделённого страдания, и Килача затащил. 
Килач не любил бывать в обществе других ночных, один их вид портил настроение, напоминал о его собственном состоянии. Да, повесточно это называлось *состоянием*. Кто любил медикализировать, говорил «синдром.» Ещё у сообщества ходили такие эвфемизмы, как «обстоятельство,» «дырка» (в паспорте) и самый ненавистный Килачу «вайб.» Он смотрел на одногруппников и думал: да никакой не вайб, а просто вы жалкие, крипотные ублюдки. У каждого на лице написано: проблемы с папочкой, да и мамочка тоже подкачала. Каждого разрывает надвое, а всё от беспечного траха не совсем зрелых людей с нечистью. 

Следующим о своей неделе рассказывал чернявый, Килач всё время забывал его имя. Чернявый был молодой и ранимый, к своей графе явно ещё и нейродивергент. И зачем только полез в порно? Ну да, да, за снафф, а тем более демонический, хорошо платят. Только для коробки это разрушительно, и теперь чернявый шёпотом рассказывал группе о своих травмах, иногда срываясь на хорошо поставленный баритон. 

Когда очередь дошла до Килача, он ритуально представился и бесславно признался:
— А я хотел ебаться. 
Круг поёрзал, издал сочувственные звуки, вздохнул, понимающе покачал головой. Килач спрятал лицо в ладони. Вот только что ему не было стыдно, и всё было нормально, а теперь стало нехорошо до тошноты, тварь распирала живот, и слезливые завывания уже подкатили к голосовым связкам. 
— Рассказывай, — мягко предложил Моржов, и Килач рассказал. Как всё везде завязано на романтической любви. Вся цивилизация. Человечность. Две половинки. Хуинки, практически выкрикнул он. Как невозможно вести вовлеченную социальную жизнь, если не спишь с кем-то. Вечно одинокие, и неудивительно, что многие вечно пьяные. А если решаешь нарушить запрет и трахаешься, появляются иные проблемы: приходится вести двойную бухгалтерию контроля над собой, одну — чтобы не кончить, и вторую, чтобы не убить. Как сложно щипать пухлый бочок и не начать раздирать его ногтями. Как тяжело покусывать, а не рвать зубами. Как выгорает от бесконечных перегрузок мозг, не оставляя ничего для обычной жизни. Как не заживает надпупочный шрам от старой операции по вживлению металлической сетки, будто загородка от грыжи может остановить тварь внутри. Как он недоумевает, что смог пережить пубертат без жертв. Как хочется просто любить, отдавать себя всего, хотя бы на одну ночь просто забыться, побыть человеком. 
Он говорил куда дольше отведённых пяти минут, а потом замолк и слушал, как круг продолжал нести его рыдания своими всхлипами. Как всегда, ему казалось, что от исповеди стало хуже. 

killa4
Mort Geoff
(шариковая ручка на тетрадном листе в линейку)

Ночью Килачу снилась Герника оргии, где он свивался кольцами с чужими обнажёнными телами, тёр чьи-то соски, сосал рты и любовно рассекал чужое идеальное тело скальпелем, раскрывал половинки грудной полости как книжку вульвы и тут же входил во влагалище, чтобы никогда не выходить оттуда, насовсем, только на три четверти и сразу обратно, вглубь, в смертную хватку, задыхаясь вынырнуть на другой стороне, подставить рот под минеральный вкус капель, размазать кровь по лицу, давить руками на шею и чувствовать, как под тобой извивается доисторический змей. Он змеится. Змеится.  

Утром на футболке было ржавое пятно, и он поморщился, задрал ткань, уже зная, что увидит на подвздошье — белые вздувшиеся полосы от ногтей, шрам, расчёсанный до крови. Раздался рингтон AC/DC. 
— Андрюша? — вопросительно поздоровалась мать. 
— Ага, — подтвердил Килач. 
— Как дела?
— Всё хорошо, а у тебя. — сказал он. 
Мать приступила к рапорту, начиная обязательно с четвёртого круга знакомств, Килач не глядя поставил телефон на динамик, а сам полез в шкафчик, искать крем в старом чемоданчике из-под дрели. Саму дрель сто лет назад заиграл Моржов. Наверное, сверло сломал, сука. 
— Чем ты там грохочешь? — спросила мать. 
— Да вот… шрам расчесался…
— Опять?! — ахнула она.  
— Угу. 
— Да что же это… А крем есть? — раздались причитания.
Килач всегда ощущал в этом кропотливым надзоре за подробностями его жизни желание матери обвить его пуповиной. И потянуть за концы.  
— Ищу вот. 
— Главное… 
— …Не гормональный, — закончил он за неё. — Не гормональный, не волнуйся.
— Ты уверен? Это очень важно! К гормональному будет привыкание! 
— Уверен. Ладно, мам, давай потом. — что потом, он не уточнял. Она послушно отключилась. 
Крем нигде было не видать, и Килач поглядел на бальзам после бритья, рассеянно поглаживая шрам пальцами. Идея залить шрам леденящим огнём ему понравилась, даже слишком. Опять раздался сиплый голос солиста АС/ДС, и Килач принял звонок. 
— Да мааам! Что? 
— Килач Андрей? — спросили на том конце. 
— Я Андрей, слушаю. То есть, Килач, — сказал он. 
— Вам звонит Савченко, капитан полиции. Вы меня хорошо слышите? Можете говорить?
— Могу, — пробормотал Килач, собрав складку кожи на животе в кулак. 
— Ваш номер зарегистрирован как экстренный контакт Моржова Евгения.
— Ох. А что случилось-то? — спросил он сдавленно.   
— Ну а что могло случиться! Ваш друг ночной! — выкрикнул полицейский. 
— Ох… блять… подождите, — забормотал Килач. Сиденье унитаза упрямо не желало опускаться, и тогда он сел на закруглённый край ванны. Кажется, полицейский рассказывал, что Моржов вызвал эскорта и убил, а потом покончил с собой. В ушах Килача шумело, и часть его надеялась, что всё это ему слышится. Полицейский рассказывал сквозь зубы, будь его воля, он всех баним сослал бы на Лосиный остров. Килачу зачем-то припомнилось хохочущее лицо Моржова, когда они вдвоём продирались сквозь ход за права граждан ночного времени суток. В демонстрации были сплошь юные нефоры и девочки в ведьмовских нарядах. Моржов выхватил у одной ободок с рогами, напялил на себя, не обращая внимания на её возмущённые крики, и протанцевал ход против шерсти до хвоста, где редких протестующих сменяют обычные прохожие.  
— Я плохо слышу, извините, — сказал Килач, нагнулся и блеванул себе под ноги. Когда он утёрся и подобрал телефон, капитан всё ещё бурчал в динамике, уже примирительно, сочувствующе. «Опять эмпатия,» подумал Килач. 

В морге он никак не мог ощутить своё тело, будто и сам уже лежал в одной из нержавеющих сот, а по коридорам, залитыми вонючим голубым светом, деревянно шагал кто-то другой. 
После опознания воспоминания круглых дыр от сверла в груди Моржова продолжали упрямо маячить перед глазами Килача. Он не просил посмотреть, да ему и не дали бы, но откуда-то знал, что у мужчины-эскорта на теле были такие же аккуратные раны. 
Выйдя из морга и встав на перекрёстке, он невидяще оглядел шумную улицу и вместо того, чтобы перейти на зелёный свет, достал телефон, нашёл её имя и позвонил. 
— Привет, — удивлённо сказала она. 
— Привет. — сказал он. Она молчала, и ему пришлось продолжить: — День говно. 
— А, — прохладно сказала она. 
«Не носи мне свои проблемы,» — расшифровал Килач. 
Она предложила:
— Заезжай. Напьёмся и посмотрим фильм. 
— Мультик, — поправил Килач. 
— Хорошо, мультик, — вздохнула она. Он улыбнулся, впервые за день. 

Живот зацементировался тяжестью. Из гостиной доносилась мягкая психоделическая музыка с пластинки. Она смотрела на него пристально, с загадочной полуулыбкой. Её рука робко, неуверенно нашла его горло, ногти впились в кожу, и его осенило, что баним бывают и женщинами. Ночниц так мало, что они практически городская легенда, но они существуют, обязаны быть. Он посмотрел ей в глаза, дотронулся рукой до складки живота, и вопреки гладкости кожи тут же уверился, что если залезть рукой в её сумочку, там будет лежать проколотый паспорт. 
Она сделала первое пробное движение на нём и выдохнула, запрокинув голову. Наконец его тоже проняло, он приподнял её бедра и поменял положение на подушках, устраиваясь поудобнее под её тяжестью, а потом опустил, вжав себя в неё движением вверх. Она упёрлась в его грудь, инстинктивно вильнула задницей, и бомба внутри Килача щёлкнула, враз обезвреживая годы накопленных сомнений. Он приподнялся, сжал в пятерне её разметавшиеся волосы, пригнул к себе и впился в её рот, отдаваясь грозовым облакам желания. 

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 16
    8
    226

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.