Щипцы для солнца

От блинного запаха не спасали даже плотно закрытые окна.
Тихон зачерпнул ковш воды и вышел на крыльцо, чтобы умыться. Поплескал на лицо, растёр шею, пригладил бороду и распрямился, оглядываясь. Так и есть — справа и слева суетились соседи; с их подворий полз густой масляный дух, тянулись багровые тени. Ещё два дня — и краснота теней поблекнет, сменится пластами серого воздуха, лишь на границе с солнечными лучами вспыхивая изредка яркими искрами. Два дня — и деревня насытится. Два дня, за которые Тихон должен уйти на заимку, чтобы не возвращаться до первых заморозков.
Слева захныкал ребёнок. Глаша, внучка бабки Марьи, родила прошлым летом, сейчас её мальчонке месяцев восемь. Молодая мамашка жадно следит, как Марья, покряхтывая, тянется щипцами к небу, пытаясь разогнуться, зацепить слой побольше и пожирнее. Одной рукой держится за спину, зато второй ловко орудует щипцами. Захват, подтягивание — и вот очередной яично-жёлтый слой весеннего солнца шлёпается на огромную сковороду, шкворчит, хотя очаг никто не разжигал — незачем.
Повсюду ещё виднеются островки талого снега, поутру в лужах хрустит ледок, но неуверенного солнечного тепла достаточно, чтобы набить им брюхо, пожертвовав светом до следующей зимы. Марья соберёт свои блины и отправится на околицу, чтобы в буквальном смысле не отбрасывать домочадцам тень — солнце у всех своё. И пока каждый не обдерёт светило до последнего блина, деревня будет жрать, трамбовать в себя жёлто-масляные круги.
Тихона передёрнуло. Он развернулся было, чтобы уйти в дом, как калитка за спиной скрипнула.

— Не спеши, поговорить нужно.
— И тебе здравствуй, Валерьян. Чего пожаловал? — Тихон спустился с крыльца, но с рукопожатием не спешил, остановившись в паре метров от местного старосты.

Выглядел Валерьян хреново, видимо, своих блинов с нового солнца натаскать ещё не успел. Потряхивало его, как с перепою, — рыхлые серые щёки аж подрагивали, глаза слезились — оно и понятно, яркий свет для местных жителей — дело непривычное.

— Сам знаешь.
— Знаю.
— Ну так не кобенься, Тихон. Чего тебе одному на заимке куковать? А так Варенька на виду, да и дело богоугодное...

Варенька... Значит, где-то дал слабину, улыбнулся девке — то-то она последний месяц зачастила к Оксанке во двор напротив. Никогда подружками не были, а тут через день у калитки стоят и зубоскалят. Эх! Хорошая у старосты девка получилась, так ведь и она масляным духом пропиталась, солнечных блинов не чурается.

— Вот что, Валерьян. Поищи другую няньку. Я за мальцов ответственность не возьму. Я тебе кто, кормилица? Вон у Глашки пацан ещё титьку сосёт. Расхнычется на пашне, чем прикажешь утешать? А как голодным детям в глаза смотреть? Запасы ж наверняка все подъели, да?
— Прав, подъели. И новых может не быть, если ты не поможешь. Некому за детьми присмотреть, дед Мирон-то того... — Валерьян запнулся. — Нет больше Мирона. А спросу с тебя никакого, нешто ж мы не разумеем? Хищник из лесу выйдет или вороны налетят — значит, судьба такая.
— Я тебе не как старосте, а как мужику отвечу: пошёл ты на хрен с такой судьбой. И Вареньку ко мне не присылай, мнения не изменю, — Тихон, не дожидаясь ответа, поднялся на крыльцо и с силой захлопнул дверь.

Глянул в окно: староста потоптался, заметил, что соседи следили за их перебранкой, топнул в сердцах и вышел со двора.
Вот так. Нет теперь двух дней, уходить придётся сегодняшней ночью. Детишки, неспособные дотянуться до собственных блинов, будут жить в тени взрослых, пока не начнётся посевная. Да-да, не солнцем единым. Сеять тоже что-то нужно. Несмышлёнышей выведут на поля и оставят одних, чтобы не оттенять их личные солнца, чтобы росла репа и рожь. Каждый такой урожай обычно стоит деревне двух-трёх ребятишек — кого вороны заклюют, кого волк утащит. Эти незначительные происшествия ни на что не влияют — ведь важнее, что каждый житель носит в себе личную благость, солнечный свет внутренний, а не внешний.
Никто старше пяти лет не удержится от блинного пира. Никто, кроме Тихона.


По зиме он к заимке не шастал, чтобы не оставлять лыжню. Сейчас в подлеске ещё лежат сугробы, но если идти на запад по раскисшему по весне тракту пару вёрст, а потом спуститься к излучине реки, то никто не выследит. Крюк получится, но что делать? Лишь бы в погребе не пропали семена с прошлого года, иначе придётся возвращаться и договариваться со старостой.

Покидав в заплечный мешок соль, спички, куль с мукой и остатки постного масла, взвесив на руке, Тихон остался доволен. Теперь главное вести себя как обычно. Дрова поколоть, крышу подлатать, баньку истопить. Вот от баньки и сквозанёт, когда солнце в закат уйдёт, чтобы по световому столбу от его личного солнца не заметили.
Выйдя снова на двор, Тихон вздрогнул. Варенька стояла у дома напротив одна, Оксанку кликать не стала. Глаз с его подворья не сводит. Хороша, конечно. Невысокая, крепкая, но вся какая-то ладная. Коса до пояса, как у всех порядочных девиц, но густая, толщиной с запястье. На нежных ушках капельками серьги серебрятся, сарафан бисером расшит. На ножках не лапти, а сапожки из мягкой кожи. Хоть сейчас под венец. Да нельзя. Приохотили батька с мамкой Варю к солнечным блинам, а попробовав раз, уже не откажется. А в тени своей зазнобы Тихон жить не готов. Уж лучше одному, но по-человечьи.
И эдак недобро его раззадорило, что три охапки дров махом наколол. Одну в дом занёс, две в баню на растопку. Глянул — стоит. Вот упрямая девка.
Воды наносил, затопил баньку, сам на крышу полез, кровлю латать. Глянул — батюшки! На околице со стариками уже и мужики в возрасте, и бабоньки собрались. Видимо, во дворах только молодняк блины жарит. Быстро в этот раз управились, значит верно — и ему поспешать надобно.
Стараясь не поглядывать в сторону тракта, осмотрел кровлю около печного вывода — с весенними дождями там начало подтекать. Спустился, растопил смолу, хотя бы временно перебив масленичный смог. Взобрался снова, обмазал густо вокруг трубы, поправил по периметру водостоки, почистил от прелых листьев. А Варенька так у чужой калитки и топчется. Оно и понятно — как бате откажешь? Вряд ли она тут по собственной воле Тихона стережёт.
Времени ещё полно оставалось, к бане идти рано. Двор подмёл, доску на крыльце обновил. Стоит девка. А ведь сама блинов напечь наверняка не успела. Ну ничего, солнце клониться начнёт — отправится Варенька домой, чтобы хоть пару слоёв снять успеть. Не удержится.

Зашёл в дом, накинул на руку чистую исподнюю рубаху и подштанники — не ко времени своё бельишко демонстрировать, но заплечный мешок прикрыть надобно, на виду у старостиной дочки к бане не понесёшь. А тут стук в дверь. Распахнул — Варенька на крыльце мнётся, вот так так...

— Здравствуй, Варвара. В дом не приглашаю, сама понимаешь, слухи пойдут.
— И ты здрав будь, Тихон. Некому сплетничать, кто не на околице, тот у очагов старается.
— Как знать, как знать...

Потеснил, на крыльцо вышел, стоит как дурень со своим бельишком.

— Париться собрался?
— Да, суббота же. Милое дело.
— Возьми меня с собой.

Тихон аж крякнул:

— Сдурела девка. На кой ляд тебе со мной в баню?

Вспыхнула:

— Да не в баню! На заимку меня с собой возьми. Не хочу тут...
— Интересное дело. Столько лет хотела, а тут вдруг «не хочу». Даже не думай, батюшка твой с меня голову снимет.
— Снимет, если найдёт, — взгляд лукавый, хорохорится, только пальцами косу теребит, нервничает.
— Хорошо, Варя. Ступай домой, я подумаю и завтра тебе ответ дам.

Потускнела, будто солнце над ней стопкой блинов обратилось.

— Значит, не возьмёшь... — ссутулилась и пошла прочь, аж сердце сжалось.

«Не смей окликать, неспроста это. Чтобы первая красавица вот так тебе набивалась? Валерьян подослал, иначе и быть не могло».
Подхватил мешок, отнёс в баньку. Огляделся. Вечереет, люд на свои подворья потянулся. Глашка, дура, мальца к груди приложила. Сама-то она уже промаслиться успела, с молоком из сына свет выйдет — эдак деревня целой пашни посевов недосчитается. Вот и Марья на неё шипит — всю семью без урожая оставят, а других ребятишек на подворье нет. Впрочем, не его беда, это их жизнь и их выбор.
Зашёл в предбанник, задвинул изнутри щеколду, перекрестился, утрамбовал в мешок чистое бельишко, перекинул за окно, туда же отправил принесённый в дровах топор, выбрался сам. Выдохнул и ходко двинул к пашням, чтобы по междурядью выйти на тракт. Не самый скрытный путь, но Тихон рассчитывал, что соседушкам не до него — добытые днём блины не дадут покоя, пока не закончатся.


Так и вышло — ни окрика, ни преследования. На тракт Тихон ступил, когда на небе уже зажигались редкие звёзды. Дорога ожидаемо раскисла, из леса тянуло весенней сыростью. Пока волков можно не опасаться — жильё ещё близко, из деревни доносится запах дымка от затопленных бань. Но вот через час пути уже нужно держать ухо востро — зверьё с путниками не церемонится, тут и топорик вполне пригодиться может.

Не пригодился. Тихон без приключений добрался до излучины, там, обжигаясь ледяной водой, пересёк вброд речушку, повернул обратно, забирая южнее. Через пару часов добрался до заимки, наскоро затопил печь, развесил влажную после реки одёжу и нагишом забрался под медвежью шкуру, пахнущую зверем и зимней сыростью. Впрочем, быстро согрелся и безмятежно заснул.


Разбудил его стук в дверь. Спросонья Тихон не понял, где он и сколько времени. Протёр глаза — он на заимке, за окнами серое утро. Стук повторился.

— Кого нелёгкая принесла? — а сам понимает, что никто пожаловать не мог — лес вокруг. И тишина в ответ.

Снова стук.

— Да чтоб тебя!

Нащупал мешок, натянул сменные подштанники, подхватил топор и распахнул дверь, тут же отступая. Вот так дела. На пороге Велимир, брат Вареньки. И сама она из-за плеча выглядывает.

— Ну и хорош же ты дрыхать, Тихон. Полдень на дворе, а до тебя не достучаться, — наглец этот Велимир, весь в батю.
— А и нечего стучать. Вы чего тут забыли? — а у самого мысль бьётся: «Полдень? Серость за окнами — тень старостиных детей. Свои солнца сожрали, моё затмевать пришли».
— Ты не ерепенься и топор-то убери, — Велимир отодвинул Тихона и по-хозяйски прошёл в избушку. Варенька порог переступила, но дальше не решилась.

А братец её суму с плеча стащил и начал на лавку выставлять снедь: куль с мукой, шмат сала, мешок с солью, крынку мёда. Напоследок вытащил ещё кулёк, самый увесистый.

— Тут просо на посев. У тебя из семян осталось чего?

Тихон потеснил нежданного гостя, откинул крышку погреба. Запалил свечу, спустился по лесенке. Бочка с квашеной капустой, кадка с мочёной грушей-дичкой, ларь с картошкой. Всё на месте. По полкам корзинки с луком-севком, семенами репы, моркови, капусты. Рукой провёл — холодные, но сухие. Хороший погреб сладил.

Выбрался наверх:

— Забирай гостинцы, своего добра вдосталь.
— Не тебе принёс, для Вареньки.
— Велимир, неужто ты со мной девку оставишь? Что люди скажут?
— Что люди скажут, уже не важно, — перехватил удивлённый взгляд Тихона, добавил: — Дитя у Вари будет. Не захотел за всеми мальцами приглядеть, присмотри за одним. Батя просил.

Вот так Варенька. И когда успела? Всё время на виду, в компании с Оксанкой была... Правильно говорят: дурное дело — нехитрое.

Глянул на скромницу — стоит пунцовая, будто и не дышит, только пальцами косу терзает.

— Ну допустим. Но как урожай вырастить, коли вы тут всё затенили?
— Не её это тень, моя. Я уйду, солнце вернётся.

«Эвона как. Значит, всерьёз на заимку просилась, блины есть не стала».

— Хорошо. Но чуть что не по-моему, приведу вашу красу обратно.

На том по рукам ударили, Велимир тут же обратно двинул, а Варенька так у порога и застыла. Пяти минут не прошло — за оконцами посветлело, в лучиках солнечных пыль заплясала.

— Помыть бы тут, пыль прошлогодняя столбом стоит.
— Вот и помой, а я силки на зайцев расставлю.


Вышел прочь, почти до вечера по лесу ходил — пашни проверил, с пяток силков наладил.
Вернулся — а с порога картошкой, жареной на сале, пахнет так, что впору язык проглотить. В избушке чистота, крыльцо подметено, воды нанесено.

— Хорошая ты девка, Варенька. Я б тебя в жёны взял.
— Так бери, кто мешает?
— А дитя как же? У него ж отец есть.

Посмотрела так, будто увидела впервые:

— Нету, Тихон, ни дитя, ни отца его. Соврала я батюшке, не думала, что и ты поверишь.
— Тогда почему... — и словами подавился.

Поужинали сытно, легли спать — Варя на печи, Тихон на топчане под медвежьей шкурой. Только не спится ему, ворочается.
Стараясь не шуметь, вышел на крыльцо, скрутил цигарку, затянулся, задумался, глядя на звёздное небо. Тишина, только ветер лениво ветками шевелит, да где-то филин ухает. Продрог, вернулся в избушку, нырнул под шкуру, а там Варенька — руками за шею обвила, грудками прижалась, неумело губами его губы ищет. И никого нет больше в мире, кроме них двоих.

Продолжение будет.
#блины 

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 227
    35
    633

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.