10. НА ПОРУКИ. ЭХО (роман в рассказах)

В милицейском «обезьяннике» Витьку продержали до вечера. Конец ноября выдался на редкость холодным, мокрым, слякотным. КПЗ, видимо, специально не оборудовали батареями отопления, и Витька основательно промерз. На чердаке в интернате по крайней мере были матрацы. Один Витька стелил в дальнем от слухового оконца конце чердака, другим накрывался, а тут, в бетонной коробке — шаром покати! Чуть приподнятый от залитого цементным раствором пола настил из голых досок, прозываемый «вертолетом», вот и все «удобства» камеры предварительного задержания. Витька не мог еще предугадать, что не раз и не два ему придется повертеться на подобных «вертолетах».

Старая, лет тридцати, тетка с капитанскими погонами на плечах, крашеная в ярко-рыжий цвет, целый час домогалась, как он докатился до жизни такой. Чего, дескать, ему не хватало в лучшем на весь Советский Союз детском доме или в передовом интернате? Советская, мол, власть все силы прилагает к тому, чтобы сделать из него человека, все самое лучшее и дорогое — питание, одежду, мягкую постельку — отдает ему, а он, засранец, выбрал преступный путь, ступил на скользкую дорожку! Стращала тюрьмой, рецидивом и, в конечном итоге, расстрелом. А Витьке все это было по фигу, пока уставшая от вдалбливания прописных истин инспекторша детской комнаты милиции не определила его на передержку в «обезьянник».

И только тут, в камере, до Витьки начало доходить, что эта рыжая милицейская тетка запросто может его упечь в колонию для несовершеннолетних, ибо четырнадцать годков-то ему уже исполнилось. И парень не то чтобы испугался до коликов в животе, но в уныние впал по полной программе. Свободолюбивая Витькина натура взбунтовалась. Как это его, вольную птичку, вдруг запрут в клетку? Не на день — надолго!

В общем, ближе к окончанию рабочего дня, он уже перестал надеяться на благополучный исход в своем мироощущении, а когда около десяти вечера его дернули «на выход с вещами», он и вовсе скис. Вещей при нем не наблюдалось, так что нищему собраться — только подпоясаться.

Везли в милицейском «козлике» недолго. Выгрузили у небольшого двухэтажного здания с высоченным кирпичным забором, по верху коего топорщилась колючая проволока, а вход с тротуара перекрывала мощная железная дверь с глазком на уровне Витькиного лица. Забранные решетками окна первого этажа тускло светились где-то над головой. Серьезный домик — ничего не скажешь!

Лишь наутро Витька узнал: его определили в Тульский детский приемник-распределитель. Сюда собирали малолетних правонарушителей, бегунков, бродяжек и прочих беспризорников. Дорог отсюда было несколько: возврат в семью, коли оная имелась в наличии, определение в закрытую школу или ПТУ с усиленным режимом содержания, и, наконец, в колонию для несовершеннолетних, то бишь, на зону.

В первый же день Витька угодил в карцер. Какой-то занюханный карандух подставил ему на пороге столовой подножку и Витька нехило приложился лбом в раздаточную стойку. Карандух с победной улыбочкой взирал, как Витька под хохот полутора десятков мелких пакостников, среди которых затесались две вульгарного вида девицы, выкорячивается с четверенек, и проворонил момент, когда Витька пулей метнулся к нему и стер кулаком ехидную улыбочку с довольно-таки паскудной крысиной морды. Ну и как это сплошь и рядом случается, Витька огульно был причислен к злостным хулиганам (статья 206 УК РСФСР). Со всеми, так сказать, вытекающими последствиями. То бишь, светил ему, болезному, реальный срок в колонии для малолеток.

Перед обедом на следующий день Витьку из карцера препроводили к начальнику распределителя, майору милиции Львутину. Дядечка, судя по ордену Отечественной войны и десятку орденских колодок, был из старослужащих. Хотя выглядел на удивление молодцевато. Естественно, Витька проникся к нему должным уважением, а по сему и не надерзил в первые же минуты знакомства.

— Ну что, парень, будем каяться, или обойдемся? — с лукавым прищуром вопросил начальник.

-Обойдемся, товарищ майор! Семь бед — один ответ! Авось не расстреляют.

— Ишь ты, народные поговорки знаешь и за себя постоять умеешь, — чуть погодя добавил он: — А этому, между нами говоря, лишенцу ты профессионально засветил. Кто тебя драться-то научил?

И Витька доверился майору. Рассказал о горбатом дяде Коле из Горбачево, бывшем полковом разведчике, взявшем в свое время шефство над мальцом. Он, то бишь, дядя Коля действительно был горбатым. Взрывной волной его сдуло с моста в Берлине перед самым концом войны. Повредило позвоночник и поэтому вырос горб. Вот он-то, дядя Коля и научил Витьку разным приемам самбо.

— Понятно, — произнес майор. — Ты вот что, парень, ты чужую-то вину на себя не бери. Благодарности все равно не дождешься. Пусть каждый отвечает за себя. И на зама моего не обижайся. Ну, не разобрался человек, упрятал тебя в карцер. Новенький он у меня, не обтерся еще. Ладно... Мы тут выяснили, мать у тебя есть. Есть?

Витька вздрогнул, побледнел. Вот уж чего он не хотел, так это вмешивать мать в свои дела, впускать ее в собственную жизнь. Никому никогда не рассказывал он о матери. Создал для себя и окружающих легенду, в коей отца-пограничника разорвали между двух берез японцы, а мать не вынесла такого горя и ушла вслед за отцом. Временами Витька и сам верил в данную легенду и грустил иногда о придуманных родителях, заставе, командиром которой был отец, о верном псе Грозном, погибшем при нападении самураев на заставу. Откуда взялись такие фантазии? Либо начитался в детстве рассказов о Герое Советского Союза Карацупе и собаке Джульбарсе, либо где-то услышал о зверствах японских милитаристов. Поди-ка, влезь в детскую психику. С концами утонешь — не разберешься. Загадка. Хотя, почитай, у всех детдомовцев обязательно были героически погибшие отцы и наложившие на себя руки матери. А ежели по правде, то как иначе объяснить свое нищенское детство, приют, интернат при живой-то матери?

— Так есть у тебя мать-то? — вывел Витьку из задумчивости майор Львутин.

— Есть. — нехотя выдавил из себя Витька. — И брат есть и сестра. Только я им всем не очень-то и нужен.

— Ну, это понятно. Однако выбор у тебя, Виктор Алексеевич Дунаев, небогатый. Либо в семью, либо на зону. Думай, парень. Как решишь, так и будет!

Конечно, Витька решил в пользу семьи. Как-никак с семьей-то он был в определенной степени знаком и примерно представлял дальнейшее свое бытие, а зона его, в общем-то, не прельщала. Из семьи, коль невмоготу станет, и сбежать недолго, а с зоны не вырвешься.

Почти месяц Витька провел в тоске и унынии. Беспризорная шпана, беременные одиннадцати-двенадцатилетние плоские еще девчонки с сифилитическим прононсом, насквозь прокуренные и наглые до безобразия, вгоняющие ребят-одногодков в невероятное смущение посредством задирания юбчонок выше носа, окрики воспитателей-надзирателей, монотонность дней от подъема до отбоя — все это не способствовало возрастному оптимизму. Витька невольно сопоставлял детдом и школу-интернат с приемником-распределителем, и ему становилось совсем худо. А уж представить себе Иринку Колосову рядом с вульгарными малолетними проститутками было и вовсе невозможно: сердце обливалось кровью, и со стыда Витька прямо-таки сгорал.

Мать приехала под самый Новый год. О чем с ней битый час толковал майор Львутин, Витьке не дано было узнать. Получив свою «пшенку» и кирзовые «говнодавы» в обмен на униформу приемника-распределителя — цветочно-полосатую пижамку и такие же шаровары (дабы на побег не тянуло), Витька напрочь извелся, ожидаючи выхода на волю. А тут еще он совсем растерялся, не зная, как ему вести себя с матерью. За все четырнадцать Витькиных лет общения между ними, как такового, не было, и, хотя он подспудно тянулся к маминой семье, в данный момент его охватила робость и растерянность.

Как оказалось, и мама пребывала в растерянности. И она тоже, бедняжка, не знала как себя вести с новообретенным сынком, который на лицо был вылитая мать — не ошибешься и не открестишься. Те же огромные зеленые глазищи, тот же слегка удлиненный овал лица, прижатые уши и те же слегка припухлые чувственные губы.

До самого Тульского автовокзала мать с сыном не проронили ни единого словечка, и когда мама все-таки решилась нарушить неловкое молчание и предложила Витьке попить в вокзальном буфете кофейку с печатным тульским пряничком, он заявил, будто кофеями его в приемнике накачали по самую макушку, а вот без курева у него уже уши опухли. И мать без возражений купила ему пачку «Родопи». Этот крохотный акт самоутверждения вознес Витьку в собственных глазах и заставил более благожелательно, чем дотоле, взглянуть на маму. Короче, Витька почувствовал в этой удивительно красивой женщине родственную душу. Ну вот бывает такое...

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 18
    5
    137

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • udaff

    Ну и хорошо, что у Витьки мать нашлась

  • TEHb

    Владимир, ну как так-то?
    >>Ну и как это сплошь и рядом случается, Витька огульно был причислен к злостным хулиганам (статья 206 УК РСФСР).  

    206 — это про нарушение общественного порядка — организация пикетов, противодействие правоохранительным органам. Не знаю, как в РСФСР обстояли дела, но сейчас побои — это 116 УК РФ, ответственность по ней наступает с 16 лет.

  • TEHb

    Зачла, нормас. Только статью надо "перебить". =)

  • koch15

    Анастасия Темнова 

    Постскриптум: за кражу с 14 лет!

  • koch15

    Настенька, благодарность тебе, однако в  1962 году и вплоть до  1992 года "хулиганка" или "бакланка" была  именно 206-й УК РСФСР. А так еще раз искренне благодарю.

  • TEHb
  • vseda516

    Ушеля 

    в описании это - мачете обзывается

  • USHELY

    ляксандр 

    А, я на мобиле не рассмотрел. 

    Мачете очень глупая вещь в рашке. Только топор фискарь или пила японяха. Проходил, эти темы в буреломах. Пила легче, но может полотно йбнуть. Пару брёвен на нодью хватит спилить. В зиме, я, дальше трех суток не был в лесах. Но выживание было тревожное один раз. Без связи и в ледяной дождь попали ночью. Костёр жгли ночь, потом я за трактором пошёл 15 км. Было весело, когда заблудился