Огр 5 (главы из романа)

Она проворно вскочила и захлопотала у плиты. Через минуту поставила передом мной огромную, как противень, белую тарелку-блюдо, странную, криво изогнутую, словно капнувшая из вулкана и растекшаяся лава. Я вооружился вилкой с ножом и остановился: с тарелки на меня весело смотрело трехглазое чудовище с носом, бровями и ртом из колбасы... Я хихикнул, Маша обернулась, снова посмотрев на себя, извинилась:

— Я передник не надела, думала, не увидишь...

Я кивнул на тарелку. Маша зашла на мою сторону, и засмеялась: вот это да! Я сказал, обращаясь к омлету:

— Слушай, чертенок Маши.. Если я тебя съем, хозяйка перестанет дергаться? 

Маша закрутила головой.

— Я не стыжусь внешности, просто не привыкла, когда рассматривают. В Европе никто на тебя не обращает внимание. А здесь я сразу чувствую, что рассматривают как женщину. И забываю, как себя вести. Становлюсь скованной.

Маша вздохнула.

— Но вам ведь это должно нравиться.

— Но ведь отвыкаешь! И готовить я не умею. Только картошку и омлет. А на кухне вообще теряюсь, даже не знаю, как вести себя, чтобы мужчина не посчитал, что я растяпа. Нужно одевать передник, когда готовишь, правда?

— Не знаю. — великодушно ответил я.

— У папы горничные ведут дела. — вздохнула Маша.

С омлетом я расправился в два счета.

— А что значит — «знаешь, чего хочешь»?

Я опять не отказал себе в двойном удовольствии: поесть и поговорить о себе.

Маша пожала плечами.

— Мне показалось, ты себя нашел.

— А ты?

Пожала плечами.

— Женщине это неважно. Не так, как мужчине. Мужчина должен найти себя, а женщина, в первую очередь, обязана произвести потомство.

Ее ответ прозвучал неискренне. Мне показалось, она так маскировала отрицательный ответ.

— Я, на самом деле, еще в поиске. Уже не хочу того, чего хотел.

— Разве ты не мечтал стать поэтом?

— Раньше да, теперь нет.

— А чего же теперь ты хочешь?

— Еще не знаю.

— А разве можно хотеть или не хотеть быть поэтом? На мой взгляд, это невозможно. Поэт, это судьба.

Я вздрогнул. 

— Боже упаси. Не нужно мне такой судьбы.

— Думаешь, ее можно изменить? — Маша закусила нижнюю губу.

Я пожал плечами.

— Все можно изменить.

— А тебе не делали гороскоп? — оживилась Маша, — конечно, это псевдонаука, но иногда они просто удивительно говорят о нашей жизни. Можно сделать гороскоп и сравнить, в чем твое предопределение...

Я покачал головой.

— Все эти «предопределения» полная ерунда. Жизнь можно сделать любой.

— Да? — недоверчиво спросила Маша. — Мои однокурсники об этом даже не заговаривают... У них по умолчанию человек попадает на свое место, которое им сделали по связям родителей. Мои друзья — конформисты. Потому они скучны.

— А как же Кориолан?

— А что Кориолан? Что в универе валял дурака, что сейчас. Я не удивлюсь, что он никакой не бизнесмен, а вышибала. Он свое место тоже знает. 

Это ее утверждение про кору меня несколько озадачило. Честно говоря, на ее способности гадалки я стал смотреть более серьезно.

— Да и я не лучше. Великие люди всегда люди цели. Их не устраивает назначенное место. Они видят другой путь. Но ведь жизнь коротка, правда? На большие цели нужна бездна времени. А в маленьких нет смысла. А если тебе вообще изначально не нужно никакой цели? Если твоя судьба —тебе все предоставила? В самом деле, разве это цель — сходить на концерт, или собрать коллекцию впечатлений?

В голосе зазвенело тихое отчаяние. 

Я молчал.

— «Делать что хочешь, что любишь». Я знаю, что я люблю. Я обожаю античность, — Маша была задумчива. — Люди жили наивно, они верили, что Персефона весной поднимается из Аида, они ждали Одиссея из Трои двадцать лет. И было нормально, что боги живут на горе и у каждого очага свой божок. Они не задумывались, верили в иллюзии, умирали молодыми, ничего не зная. И потому их легенды дошли до нас, Я думаю, что наивность — и есть нормальность! А мы все знаем, и всего боимся. Пытаемся различить судьбу и случайность, иллюзию и реальность, все запутываем... Вместо того, чтобы просто чувствовать своих божков во всем и жить с ними в согласии.

Маша повернулась.

— Я тебе кажусь странной?

— Нет. Ты просто хочешь найти себя, — сказал я.

— Только не знаю как.

— Нагрузи себя до чертиков и найдешь. 

— Как это?

— Поработай за троих.

— Где?

— Да где угодно. На любой работе. Хоть поваром, хоть уборщицей. Главное, чтобы за троих.

— А как это связано с античностью? — испуганно спросила Маша.

— Впрямую связано. Пропотеешь пару раз, притащишься домой полумертвый и сразу прочухаешь, что не в свое дело вляпался. Или если притопаешь счастливый — тоже поймешь, что это оно, свое. Тут тебе и начинает доходить: эх, я мог бы заниматься тем-то и тем-то... Мог бы стать этим и этим Наш путь как бы в нас спит, — ответил я, жуя тост, — а просыпается, когда себя нагрузишь. Наш путь начинает кричать: «эй! Вот же я! Иди сюда!».

— Тебе дать воды? Ешь в сухомятку страшно. — улыбнулась Маша. Я кивнул, она налила в стакан из синего графина-амфоры.

— Значит, идти в уборщицы? — серьезно спросила Маша. — По-моему, это не выход. Не потому что я презираю труд, нет. Просто это судьбу не изменит. Я в Сан-Паулу ходила с друзьями в фавеллы. Там люди спят в картонных коробках. Днем просят милостыню, а вечером воруют. Кто-то работает на плантации. И им не изменить судьбу, как ни трудись. Они умрут либо в картонной коробке, либо в тюрьме. И они это знают. Как им изменить судьбу? А они такие же люди, как и мы. Многие очень сильные, красивые и молодые. А вот...

Маша поставила на стол новые бутерброды, которые я и не заметил как были приготовлены, налила в небольшой фарфоровый чайник кипятку, опустив туда серебряное яйцо с заваркой на тонкой цепочке.

— А в Мозамбике мы проезжали на машине по автобану. Местная португалка показала мне на кучки вдоль дороги. Маленькие темные кучки вдоль всей автотрассы, которую построили колонизаторы. Прости, незастольное наблюдение, но я потом увидела, как местные выходят на дорогу и оправляются на этой цивизованной дороге. Чтобы все в машинах на автобане это видели... Потому что им тоже хочется ехать по автобану, но они навсегда застрянут в лачугах. И они тоже это знают. И потому оправляются на предмет своего унижения. Дашь им рецепт изменить их судьбу?

«Конечно, — подумал я, — но скажу — упаду в твоих глазах. Хотя...».

— Чтобы изменить судьбу — нужно поработать. Руками поработать для начала. А руки мозг научат. До армии если бы мне поставили задачу построить дом — я бы повесился. Но в армии столько поработал руками, что мозг сейчас ни к чему никаких препятствий не видит. Понимаешь, не вижу, да? И я бы дом элементарно построил. Наворовал бы кирпича на стройках, цемента. Камней. По фигу — где. Глаза боятся — руки делают. Так и судьба. Нужно просто поставить задачу.

Маша привстала и долила воду в заварной чайник.

— Извини, что вспомнил армию..

— Почему ты извиняешься? — рассеяно спросила Маша, наливая заварку.

— С женщинами про службу говорить не принято.

— Почему? — она удивилась.

— Вот-вот. Я тоже думаю, это же так естественно!

Маша взяла чашку по детски, в две ладошки, тихонько подула — и круглое личико на миг стало совсем беззащитными и сделала крохотный глоток.

— Поэты — либо мизантропы, либо безудержные оптимисты. — она высоко подняла ладошки и отпила. — А ты знаешь, я люблю вообще чай из пиалы.

— А мы с Фаиной в детстве из блюдца пили чай. И сербали.

— Ой, да? — засмеялась Маша, — ах, ты же брат Фаины...

— Кузен. — сказал я. — Мы чуть в МГУ не встретились. У нас в части боевой пост был в главном здании МГУ. Но туда отправляли лучших из лучших. Один земляк, что там служил, даже бандитом стал. А я не стал одним из лучших.

— Здоровски! — Маша даже захлопала в ладоши. — Ты служил в главном здании? Мы же могли встретиться! — и произнесла озабоченно, — Странно, почему Фаина промолчала?

— Ничего странного. — вздохнул я, — кузина не знала.

— Но почему...

— Да говорю, я попал в другое место.

— В старый корпус? — Маша смотрела на меня, положив голову на кулачок. Глаза ее лучились, словно за ними, на обратной стороне она смотрела какое-то интересное кино. Про нас двоих встретившихся в Университете.

— Так что ты говорила про оптимистов?

Маша пожала плечами.

— У каждого человека есть судьба, как и у бездомных в Сан-Паулу. Как у негров, которым с обочин никогда не пересесть в автомобили. Судьба, это стены, о которые ты ломаешь ногти, сколько ни бейся. Знаешь, как будто упал в стеклянный желоб. Вообрази пересохшее русло реки с крутыми берегами у которых стеклянные склоны. Да? Лезешь наверх и соскальзываешь. И остается только бежать вперед. Вот это и есть судьба. И когда ее знаешь, можно уже сильно не переживать. Не бросаться в стороны, не лезть на стеклянные стены, все равно ничего не получится.

— Или стоять на дне.

— Что? — Маша рассеяно посмотрела на меня. Казалось, она была далеко, в своем пляжно-синем Сан-Паулу.

— Или стоять, говорю, на дне. И смотреть, разводя руки.

— Да? — она бессильно засмеялась. — ты говоришь про меня?

— Про тебя. Ты стоишь, растерянная и изумленная.

— Что же мне делать? Я уже обломала ногти.

Маша, улыбаясь, подняла руки. Тут только я заметил то, что меня невольно в ее руках смущало — на ее маленьких пальчиках вообще не было маникюра. Только розоватые, коротко постриженные мальчиковые абрисы. Она протянула ладошки вперед, изрезанные слабыми линиями. Казалось, она просит положить на них теплый и добрый взгляд. Я положил. Она быстро отдернула их к себе, словно ожегшись и засмеялась.

— Что же делать? Стою... Жду, может быть, кто-то выведет! А ты счастливчик, пока бежишь по стеклянному дну, беги как можно дольше!

— Я не оптимист. Я реалист. Просто впахивать нужно.

— Это одни слова. — тихо прошептала Маша, словно боясь меня обидеть. — Так все говорили. А потому умывали руки. Ну ладно. Яичница не отравленная?

Она встала, потянула на себя мою широкую тарелку-противень.

Опять я чувствую себя безъязыкой собакой, у которой на языке только «гав-гав» про казарму.

«Вспомни, как ты дал имя»

Ну да.

— А знаешь, на стекле, я еще из физики помню, есть такие точки... узлового напряжения, кажется. Туда аккуратно тюкнешь — и стекло рассыпается, да любой толщины стекло. А ты просто идешь дальше. И карабкаться не нужно.

— Ну и как найти эту точку, а?

— Точку «А»? — повторил я и улыбнулся, — нужно подобрать заклинание. Однажды находишь — и в тебя вселяются страшные силы и тогда ты меняешь мир!

— Да я знаю. — рассеянно сказала хозяйка, сложила ладошки на столе. — Есть точка, где Бог сложил для тебя твои таланты. Это точка диктата судьбы. Судьбы, но только от бога. Талантливые люди чувствуют ее инстинктивно. Но и для них, и для всех прочих между ней и нами стоит наш демон. Если ты найдешь свою точку, ты как бы обойдешь своего демона и он возмутится, — с болью говорила Маша, — а он наш противник, но одновременно и опора, он сопровождает нас, говоря нам — никакой точки нет. «Никакой другой судьбы быть не может». «Живи легко, не заморачивайся».

— А талантливые — они все обошли демона? И где он? Что он с нами делает? — засмеялся я.

— Он вас запугивает или покупает.

— Понятно.

— Изменить судьбу — это не построить новый дом. Не заменить картон на кирпич. Это — положить на лопатки своего демона. Если ты решаешь его бросить, то тебе нужно... опереться на что-то. На кого-то, кто тебя любит. На другого божка, понимаешь? На любовь, на сильную привязанность... борьба с своим демоном это не шутки, ты видишь, что происходит с художниками? Но у художников хотя бы есть Дар, а мы, бесталанные, кого обделил Бог — на что опереться нам? На что?

Странно. Я никогда прежде не думал, что есть какой-то «демон». Демонов хватало и без потустороннего мира. А Маша продолжала.

— Два ангела нас сопровождают, черный и светлый. Ангел света шепчет правильные вещи. Его иногда можно слышать. Когда обращен к светлой силе, после причащения и исповеди, молитвы и поста, когда умерщвляешь плоть. Но церковь говорит, что нужно за все благодарить судьбу, жить и не роптать, не тешить гордыню. А ты понимаешь, что не можешь, не хочешь жить свою судьбу! А другой ты не знаешь! А эта — готовая, скучная, но она как бы бережет тебя, с ней... удобно. Батюшка велел смириться, поститься, молиться, но ведь это не моя гордыня, я же просто чувствую что грешу, когда живу, ведомая не божьим промыслом, а предписанным с рождения механизмом. И я буду ходить по определенным путям, улицам и городам, знакомиться с одними людьми, а не другими. Буду жить, словно на поводке. Ты маленькая девочка радуешься жизни, прыгаешь на лужайке среди цветов, а на самом деле ты просто породистая тявка, которую вывели погулять. Завели в приличном доме, для забавы. Только отбежишь по дальше от хозяев, как тут же дергается поводок. А когда отпускают ты... пытаешься выбежать за ограду, вдруг понимаешь — не-ет. Не стоит! Ты не дворняжка, ты комнатная собачка.

И вот это осознание — самое ужасное. А мне говорят — прыгай, деточка, — тяф-тяф!

— Я пыталась увидеть, как мне изменить судьбу. Меня свели с их шаманом. Но предупредили... Словом... шаман отказался показывать мне откровение... без человека. Но я сказала, что есть человек. Он далеко, но он есть. Я решила себя проверить... Заодно и свое чувство. И его. Я думала, любви безразлично расстояние. И если тот человек чувствует как и я — у меня есть защита... когда меня ударит диктат моей судьбы.

Шаман должен был блокировать темного ангела, земного управителя. Отделить его от меня. Трудность в том, что темный ангел — он совпадает с нами. Он и есть мы. Мы смотримся в зеркало, и видим свое отражение. Мы всегда видим себя и его одновременно. Вот если бы мы могли видеть через веки — мы бы увидели, как наше отражение корчит нам рожи... Он владеет нами, он неотличим от нас... А судьбу можно изменить, только отделив его от себя. Понимаешь? Он ведет нас по Судьбе неуклонно. Но можно его отделить от себя, увидев со стороны и поймав его на слове о нас. Ты понимаешь?

Я давно ничего не понимал. Но слушал.

Маша помолчала.

— И вот... Шаман долго спрашивал меня о... сильном чувстве... есть ли оно. Мне нравился один человек... и я сказала, что да, есть чувство. И да, я готова была выйти замуж, иметь детей... Нет, я не обманывала себя. Просто сейчас понимаю, что мое увлечение не было чувством, оно было даже не чувством, а прелестью разума... 

Мы делали опыты с отражением. Там была большая кадка с водой. Шаман показал, как различать, но сам не стал ничего делать. Сказал, что он вести меня не будет. Что нужен рядом человек. Я должна все сделать сама с близким человеком. Потому что демона нельзя видеть одному, лицо в лицо. Пока ты живой, ты не можешь, это табу. Не помню, как это на банту.

Маша чуть нервно озиралась по сторонам, озирая прямоугольник стола, словно в поисках подсказки.

— Но я настояла... я убедила. Тогда... шаман подвел к кадке с водой и разбил мое отражение. Потом что-то начал шептать. Он шептал долго. Потом приказал открыть глаза на секунду. И я посмотрела на отражение — как раз рябь только успокоилась. И увидела себя... открытый рот что-то шепчет, отсутствующий взгляд смотрит в сторону, но я ничего не говорила, у меня был палец на губах. А мои руки были... вот — возле лица... Это страшно! Я же смотрела на воду! А я — в воде — говорила в сторону, словно мой демон с кем-то еще общался и что-то обсуждал! А у меня был палец на губах, вот так!

Маша приложила к губам палец.

Я представил, как она стоит над кадкой, приставив палец к губам а ее отражение что-то шепчет в сторону... Бр-р-р.

— Тогда меня шаман держал за руку. И это было просто... эксперимент. Я поняла, что это есть, это правда. Так — устроено! А опыт можно сделать и самому, только с кем-то очень близким.

Маша вздохнула, решаясь. Потом заговорила ровно, чуть выпрямилась.

— Но и я сделала опыт сама. Я решила, что мое чувство меня защитит. В одиночестве. Что его чувство услышит. И вот я говорила с собой. Говорила с собой, ожидая, когда смогу поймать его в отражении. Когда я почувствовала, что ответы приходят непроизвольно — я открыла глаза. И вот... я опять увидела в зеркале воды — ее. То есть не себя, понимаешь? Демона, владеющего мной. Увидела, как моя копия говорит о моей судьбе. Она говорила обо мне, а я... поводок ощутила...

Голос ее едва заметно дрогнул, хозяйка прокашлялась.

— Собачка на поводке?

Маша кивнула, в глазах ее блеснули лезы.

— И опять стало ужасно. Лучше бы не экспериментировала. Живешь и не думаешь... А я словно увидела себя вечной рабой.

Маша подняла на меня глаза, не глаза, а два серых омута.

— Искусственная жизнь. С искусственными людьми. С обязанностью соответствовать общей искусственности.

Я пожал плечами. — Тогда покинь искусственный мир, спустись в жизнь!

— Как?! — удивилась Маша, — но ведь все — искусственные! Из одной анатомической лаборатории в другую бежать? Все вокруг — с одинаковыми запросами. Невозможно никуда убежать! Даже интеллигенция, с их фальшивой тягой к прекрасному. А бедные еще более искусственные. Даже кондуктор в троллейбусе. Даже африканцы на португальском шоссе. Они совсем искусственные. Я потому и люблю экспонаты, потому что они честнее и умнее людей. Они разговаривают всякий раз на новый лад. Вот и сегодня в Третьяковке... Но ты меня поразил! Ты точно не искусственный.

Маша с облегчением засмеялась. — Подлить еще чаю?

Я кивнул.

— Кто ты? — нарочито удивленно спросила она, снова садясь за столик

— Я твой светлый ангел.

Маша довольно закивала: «охотно верю».

— И ты мне сейчас скажешь: ты бесишься с жиру. Но ведь я не бешусь. — она молитвенно сложила ладони одну к другой, — Я просто хочу чтобы Бог был в жизни! Или боги, ну, хотя бы маленькие божки. Чтобы в меня влюбился Пан, покровитель веселья, а я хочу мучить его, ускользая, а когда он настигнет меня взмолиться речному богу и превращаться в поющую флейту из тростника. Иначе зачем жить? Рядом с артефактами, с полотнами, я ощущаю богов, стоящих рядом с художниками. И художники протягивали к ним руки. А настоящие люди отваживались на... первые жесты! Бернини... Собор святого Павла, или галерея Боргезе, Плутон похищающий Прозерпину... Художникам это доступно... А я бездарность. Я не умею писать, я путаю пропорции... И не могу интересно жить. Я даже к судьбе не могу дотянуться. Я живу на поводке.

Уголки губ у Маши снова страдальчески опустились.

— Когда я в Ла-Скала слышала Лучано, его волшебный тенор, я физически ощущала — Бог сейчас поет, человек так петь не может. Лучано Паваротти — поправилась она, видя, что я озадаченно поморщился. 

Великий тенор тоже стоял в ряду ее поклонников. Кориолану в очередь придется встать, а там впереди и Миша, и Лучано...

«А ты можешь без очереди» — вдруг подумалось и я ухмыльнулся.

— Тебе смешно?

— Похоже, ко мне мой ангел пришел. — закивал головой я. — подумал то, чего я не думал сам. 

— И что подумал? — живо улыбнулась Маша.

— Что меня пустят без очереди, — произнес я ощупывая взглядом машины плечи под блузкой. Впрочем, смотрел я просто от скуки, а не потому, что всерьез о чем-то там размышлял. Честно! Говорю вам, — младшая сестра. Маша склонила голову, силясь расшифровать мой пассаж.

— Куда пустят? Мимо какой очереди? А, за пивом! — радостно воскликнула и засмеялась. Смешинки вдруг запрыгали мелко и серебряно, словно колокольчики зазвенели. Я на миг устыдился и посмотрел на Машу — невинный взгляд с той же болью смотрел на стеклянную гладкую стену собственной судьбы. И так же пытливо, с надеждой бросал взгляды на меня. 

А что же человек, чье чувство должно было уберечь?

Ах, да... «Интеллектуальное очарование». Нет — «прелесть»!

Интересно, кто же он? Кто он такой?

Корионал наверное, отдал бы все на свете, лишь бы узнать истину, найти его и прикончить. Предварительно выпытав, за что Маша его полюбила.