Борис Акунин: один на льдине

Григорий Шалвович Чхартишвили, известный как Борис Акунин, — один из немногих литераторов, которому не нужно зарабатывать на хлеб насущный как-нибудь ещё, нежели писательством. А всё потому, что в конце 90-х он устроил в нашей стране маленькую революцию, изобретя (слегка перефразирую известное изречение Белинского о Пушкине) русскую беллетристику и приучив народ её читать.

Нет, конечно, жила русская беллетристика и без Григория Чхартишвили. Но в постперестроечное время жила она вяло, робко, на грани вымирания. В советском прошлом остались рекорды Николая Шпанова (советский вариант Тома Клэнси) и Валентина Пикуля. После битвы поле боя принадлежит мародёрам, и они пошли в наступление. Постмодернисты прошлое разгромили, пустив по ветру культуришки конфетти. Владимир Сорокин стал пинать труп соцреализма, тем и прославился. Виктор Пелевин в меру своих сил проповедовал буддийские ценности, по ходу дела расправляясь с теми же советскими артефактами.

Бориса Акунина, естественно, тоже назвали постмодернистом. Для «творческого препарирования» им был избран труп русско-советской детективно-приключенческой литературы. Из этой органики, добавив немного вытяжек из литературы зарубежной (но отлично знакомой русскому читателю), писатель смастерил собственного Франкенштейна, вполне жизнеспособного. Не зря сам Акунин однажды заметил, что Эраст Фандорин, главный герой его самого известного цикла романов, — не человек. Синтетический сыщик в синтетическом девятнадцатом веке. Легко видимые швы, узнаваемые фрагменты. А главное — чёткое осознание того, что это лишь игра, интеллектуальный эксперимент, «мы же понимаем, что это не всерьёз», плюс очевидная культура и образованность автора (историка, переводчика, япониста).

В итоге вышла «массовая литература, которую не стыдно читать культурным людям», или «интеллектуальная беллетристика».

Борис Акунин был, конечно, не первым, кто попробовал уже в новые «постмодернистские» времена воскресить в России жанр исторического детектива. Энергичный литератор советской закваски Валентин Лавров ещё в начале «лихих девяностых» затеял цикл «Железная хватка графа Соколова», а затем его продолжение — «Кровавая плаха» (в народе — «Кровавая плюха»). Это простецкий лубок — или, если угодно, комикс — про сверхмогучего жандарма, помеси Ильи Муромца и поручика Ржевского, который в сусальной идиллической России эффективно защищает православие, самодержавие и народность. Книготорговцы, разумеется, продвигают писателя Лаврова как «первооткрывателя русского исторического детектива, в котором позже прославился Борис Акунин». Бугага.

Вообще книг «под Акунина и Фандорина» вагон — «сыщица Амалия» и ещё легион. Но это мало кому интересно. Тут уж кто первый встал, тому и тапки.

Цикл про Эраста Фандорина сделал Чхартишвили-Акунину то, что принято называть «именем в литературе». Читатели, мнящие себя продвинутыми, увидели в книгах вышеупомянутый постмодернизм, пляски на костях старинной и не очень беллетристики, и наслаждались опознанными аллюзиями и реминисценциями. Читатели попроще довольствовались лихими поворотами действия, суперменистым главгероем, экзотическим временем и местом действия. На потребу и тем, и тем по акунинским книгам умело разбросаны рассуждения о вечных темах, включая и судьбу России.

Герои — шахматные фигуры, мир тотально искусствен, но именно поэтому он уютен и понятен. Перед нами кроссворд — или типичный голливудский триллер. Каждая книга — эксперимент с жанрами: конспирологический детектив «Азазель» (молодой Фандорин разоблачает тайное общество), герметичный детектив «Левиафан» (действие происходит на корабле), ретрошпионский «Турецкий гамбит», политические детективы «Статский советник» (про борьбу с революционерами) и «Смерть Ахиллеса» (вольная версия смерти генерала Скобелева). Есть даже «диккенсианский» — «Любовник смерти» (действие которой так и зудит перебросить в «лихие 90-е»), декадентский — «Любовница смерти», великосветский — «Коронация», экзотический (действие в Японии, с участием ниндзя) — «Алмазная колесница», ну и так далее.

Чуть позже Акунин займётся более близкими к нам временами и, отказавшись даже от названий, напишет «Шпионский роман» (вольную версию начала Великой Отечественной войны), «Фантастику» (приключения экстрасенсов в годы перестройки, с участием КГБ), «Детскую книгу» (путешествия малолетнего сына Николаса Фандорина во времени, ликбез для младшего и среднего возраста по истории средневековой России). Но сначала, вскоре после успеха первых книг о Фандорине, Борис Акунин запустил проект «Провинциальный детектив», о сыщице-монахине Пелагии, действовавшей в уютной русской провинции конца XIX века. В ней, в отличие от других «нефандоринских» книг Акунина, нет никаких отсылок к Эрасту, хотя «перебросить мостик» было бы легко.

Первая книга, «Пелагия и Белый бульдог», написана в уютном жанре «усадебной прозы», с раздумчивыми рассуждениями, неспешным повествованием. Один из главных героев, отец Митрофаний, митрополит Заволжской губернии, то и дело размышляет на тему, «как нам обустроить Россию», читателю на радость. Вторая книга про монахиню с дедуктивными способностями, «Пелагия и чёрный монах», — это уже вполне традиционный кинотриллер. Остров, колоритные персонажи — и радиация! She’s radioactive! Если уж по-настоящему экранизировать что-то из Акунина в Голливуде, то именно «Чёрного монаха». Один образ классического сумасшедшего учёного Лямпе, в круглых очочках и со сложными своими приборами, чего стоит. А образ идущего по воде призрака в капюшоне! А монастырский городок на острове среди озера! А психбольница с колоритными больными, всякими там гениальными актёрами и художниками, на том же острове! А таинственная пещера с монахами и блистающим Космическим Шаром!..

Последняя книга трилогии, «Пелагия и красный петух», вызвала, как говорится, неоднозначные эмоции. Возможно, ради этого и была написана. «Скверно скроенный евангельский самострок», как выразился один критик. Вольная фантазия на тему Иисуса Христа, который, по книге, перед самым распятием перебрасывается во времени и пространстве в Россию конца XIX века. После этого проект «Пелагия» был завершён.

Запустил Акунин и проект про правнука Эраста Фандорина, Николаса, — уже в нашем времени.

Большинство поклонников Эраста Петровича он разочаровал. И верно: книги про XIX век читаются как увлекательное историческое приключение. Книги про «наше время» — в лучшем случае сценарий типичного криминального телесериала, несть им числа. Только «вылазки» в историю, без которых ни один акунинский роман не обходится, спасают дело.

Роман «Сокол и Ласточка» (из серии про Николаса Фандорина, но появляется он там лишь в начале и финале) вообще про пиратов — тех самых, романтических, трёхсотлетней давности. Ну и про сокровища, знамо дело. В принципе это тюремный «роман», с ударением на первом слоге. Их сочиняют ради развлечения русские зэки — про экзотические страны, моря-океаны, роскошную жизнь. Чем омерзительнее реальность, тем цветистее фантазия. Об этом упоминает Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ». Умение «тискать романы» весьма ценится в лагерях — неплохой шанс выжить для интеллигентного арестанта.

Если конкретней, то «Сокол и Ласточка» по духу и букве — наследник (да, это каламбур) «Наследника из Калькутты». Это, наверное, самый знаменитый русский лагерный «роман». Он был сочинён в ГУЛАГе интеллигентным зэком Робертом Штильмарком для развлечения братвы и лагерной администрации. В СССР, вскоре после реабилитации автора, «Наследник из Калькутты» был выпущен с предисловием, что Штильмарк написал его у таёжного костра для развлечения геологов, кого ещё-то.

Сам псевдоним «Акунин» — из японского языка. Термин одним словом на русский язык не перевести: сильная романтическая независимая личность, для которой закон не писан. Что-то в этом роде выражает русский уголовный термин «один на льдине».

Под собственным именем литератор издал два сборника: «Кладбищенские истории» и «Писатель и самоубийство». Это рассуждения о смерти, то в художественной, то в эссеистской форме. Рекомендую.

Кроме того, Акунин написал несколько романов под «посторонними» псевдонимами: «Девятный Спас», «Герой иного времени» и «Беллона» — под именем Анатолия Брусникина, «Креативщик», «Там» и «Vremena goda» — под именем Анны Борисовой. Самый глубокий из них — именно последний, с латинской транскрипцией (по сюжету, это название элитного дома престарелых, организованного во Франции для выходцев из России). Писатель снова обращается к теме старости и смерти, с особым вниманием к болезни Альцгеймера, от которой никто не застрахован.

Фактически это предвестие первого «серьёзного» романа за авторством — через дефис — Акунина-Чхартишвили «Аристономия», который вышел в 2012 году. Книга чётко делится на две части: эссе об идеальном человеке — аристономе (это как бы написал Чхартишвили) и роман о мятущемся интеллигенте в годы революции и гражданской войны, при этом роман вполне себе остросюжетный (это Акунин). Главы эссе перемежают главы собственно романа.

Эссе по сюжету пишет постаревший и помудревший главгерой, Антон Клобуков, а его приключения-злоключения в молодости служат иллюстрацией: вот один персонаж «не дотянул» до идеального человека (аристонома), вот другой, но у каждого своя правда. Все персонажи, а в первую очередь Антон, постоянно попадают в ситуации, где нужно сделать нравственный выбор, и делают его с переменным успехом — то ближе к аристоному, то дальше. К старости Антон, видимо, достигнет просветления и аристономом таки станет. Ведь аристоном — «всего лишь» порядочный, сдержанный, доброжелательный, уверенный в себе, нашедший своё призвание и стремящийся к саморазвитию человек — словом, «гармонично развитая личность». На сегодняшний день вышло целых четыре продолжения, действие последнего под жестким названием «Собачья смерть» происходит в конце 60-х.

Поскольку Григорий Шалвович достаточно определился со своей политической позицией, определяемой в «патриотических кругах» как «либераст», а после известных событий окончательно стал «релокантом», во всех его романах эти самые «круги» старательно выискивают русофобию — а кто ищет, тот всегда найдёт. Зацепились даже за такую фразу из книги «Весь мир — театр»: «Маса возражал, что русские таких тонкостей не заметят, они неспособны даже отличить удон от собы». И уж тем более «бомбит пуканы» от его цикла «История российского государства»: да как он смеет рассказывать историю нашей великой и непогрешимой Родины без «взвейтесь да развейтесь» на каждой странице, ату его, ату.

Теперь — об экранизациях Акунина. Ясно, что в свете «обострения политической обстановки» экранизировать в России его больше не будут. Последний фильм по его роману — «Шпион» — вышел еще в 2012 году. На мой вкус, он не слишком удачен, потому что режиссёр усвоил то, что Акунин — постмодернист, это несерьёзно, а стало быть, и экранизировать его надо с подковыркой, нарисовать на компьютере фантазийную Москву с Дворцом Советов, насовать в 1941 телевизоров и видеокамер, устроить балаган. Впрочем, то же самое было и в первой полнометражной экранизации — «Турецкий гамбит» (2004). Увлекательной и сильной истории, что содержится в одноимённой книге, оказалось недостаточно, нужны подсолнухи, воздушные шары, компьютерные навороты, при этом сюжет можно и нужно перелопатить и упростить, чтобы не напрячь у зрителя даже самые рудиментарные извилины.

Кроме «Гамбита» и «Шпиона» был снят добротный, но обезжиренный «Статский советник» с Меньшиковым и Михалковым и блёклый телесериал по первой книге фандоринского цикла «Азазель». Негусто. Пауль Верхувен, когда-то один из лучших кинорежиссёров Голливуда, а теперь снова, как в пору своей молодости, деятель независимого европейского кинематографа, давным-давно приобрёл права на «Азазель», но снимать уже вряд ли будет. А ведь у Пауля бы могло здорово получиться: к примеру, его фильм «Чёрная книга» — абсолютно акунинская вещь по стилю и по духу.

В общем, как ни крути, а без Акунина-Чхартишвили российская литературная палитра и просто культура была бы куда скучнее.