Безумный прыжок

На табло светофора, посеребренном изморозью, начинает двигать ногами смешная фигурка. Кирилл на секунды застывает на месте, его подталкивают с разных сторон, начинают обходить, огибают, словно река торчащий из воды камень. Он прячет руки в карманы пальто. Трогается с места и медленно, чтобы не растерять ощущение радости, идет наверх по проспекту, мимо кафе «Гнутая подкова». Надо же, они живы, а он-то думал, что на месте их студенческого кафетерия давным-давно открылся модный бар. Радость разгорается в нем, подсвечивая теплым сиянием памятные места позавчерашних дней.
Застигнутый врасплох, Кирилл долго не может понять, что нужно схватившему его незнакомцу. Не включая резервных механизмов памяти, он мельком осматривает прохожего: безликая шапка-гондон, лоснящаяся куртка, отделанная по воротнику серой чебурашкой. В руках пакет. В последнюю очередь взгляд Кирилла поднимается к лицу незнакомца: белесые брови, мясистый нос, и только в широкой, радушной улыбке, которой его одаряет незнакомец, Кириллу наконец чудится что-то смутно знакомое.
Незнакомец хлопает Кирилла по плечу, называя Кузей, говорит что-то про новости, в которых о нем писали, вспоминает передачу на культурном канале, где показывали фрагменты их выступления в Чикаго, жаль мало показывали, сколько зим, сколько лет; и только тут, неуверенно, боясь ошибиться, Кирилл произносит: «Сыр?».
Действительно, перед ним Сыр, сколько зим, сколько лет, но боже мой, что с ним сталось? Погоди, как его полная фамилия — Сырцов? Сырецкий? Да, это он, его широкая простодушная улыбка, только нарисованная на другом лице — поблекшем, состарившемся. Кирилл молча ужасается. Неужто и он? С его спортивной формой, каждодневными репетициями, диетой, сауной, массажем, желанием вечно оставаться молодым — изменился так же безжалостно? Вот же стоит Сыр: его ровесник, некогда стройный и прыгучий, пластичный и переимчивый, способный в секунду уловить сложнейший рисунок танца. Надежда хореографического училища, белокурый и мужественный, как молодой варяжский воин.
Да нет, Сыр, прочитав во взгляде Кирилла тайный испуг, рассеивает его, убеждая, что он нисколько не изменился. Кузя остался Кузей: чернявый, невысокий, сухой и жилистый, смуглый, молодой, и черные глаза блестят все так же молодо. Помнишь, как мы бегали на проспект, знакомиться с девушками? Это была игра-соревнование. Мы бились об заклад, что познакомимся с какой угодно девушкой и пригласим ее на прогулку, и это пари всегда выигрывал Кузя. Теперь он не открутится, они должны выпить за встречу, хотя бы и тут, в «Гнутой подкове», а то можно поехать домой к Сыру, жена и дети дома, они будут рады такому гостю.
Кузе становится холодно. Это особый, внутренний холод, как будто кто-то стальным инструментом прикасается к его сердцу. Он знает это ощущение. Оно настигает его всякий раз, когда Кирилл навещает старую мамину подругу, некогда певицу, а нынче полуслепую беспомощную женщину. Боль жалости.
Кирилл мнет в руках кожаную барсетку, купленную в Стамбуле, и объясняет Сыру, что он не пьет ни капли, что в гости обязательно зайдет в другой раз, а сейчас ему надо отогнать автомобиль в автосервис, сменить резину, а то со дня на день может выпасть снег, да и родню надо навестить, а то обижаются.
Вместо того, чтобы нахмуриться, Сыр моментально светлеет. Это же надо! Он по стечению обстоятельств владеет небольшим автосервисом. Тут, рядом. Машину переобуют мигом, сделав дружескую скидку. Где он припарковался? Недалеко, на соседней улице. Сыр решительно берет Кирилла под локоть и ведет вперед.
Да, Кирилл не ошибся: Сыр прихрамывает, и очень заметно, на левую ногу. Каждый его шаг отзывается в сердце холодной болью жалости.
Его «Ауди» покрыта изморозью и блестит на солнце, словно стеклянная. Сыр восхищенно осматривает кузов, присвистывает.
Приятели садятся внутрь. Пристегиваются: без надежно зафиксированных ремней безопасности машина не тронется с места. Немного пробуксовывая, они едут наверх, поворачивают влево, затем направо, заезжают в промышленную зону и останавливаются под вывеской автосервиса.
Сыр отдает распоряжения работникам, Кузя загоняет машину, и они пешком идут обратно. В трехста метрах светят огни делового квартала, безликие высотки из бетона и стекла.
— Представляешь, тут хотели открыть ресторан на самом верху. Потом вспомнили, что снизу, под башней — кладбище.
— Я был в подобном заведении в Берлине. На гастролях в прошлом году.
— Наверное, оттуда видно город?
— Видно, только он окутан смогом почти каждый день.
Постепенно деловой квартал сменяется оживленным проспектом. На улице тепло и уютно, их путь освещен теплым светом витрин. Пакет, который несет в руках Сыр, рвется с одного края, и из дыры выглядывает стальное лезвие. «Коньки, — поясняет Сыр. — Старшая дочка Оля занимается фигурным катанием, мечтает стать чемпионкой». Девочке десять лет, а она уже такая упорная, тренируется давно, и растет, как на дрожжах. Приходится часто менять коньки.
Они проходят мимо какого-то странного сооружения, похожего не то на особняк, не то на театр, хотя Кирилл не слышал, чтобы на этой улице находился театр. Может, это какой-то музей?
Кирилл молчит и представляет себе десятилетнюю дочку Сыра: ее ноги, еще спичечно-тонкие, с шариками коленных суставов, в белых колготках; звон льда, иссеченного коньковыми лезвиями, красные замерзшие носы этих упорных девочек.
— Это моя вторая работа, — машет Сыр в сторону загадочного здания. — Хочешь взглянуть?
Кирилл кивает. Сыр отпирает ворота, они проходят через двор, поднимаются по ступеням и попадают в огромный пустой танцевальный зал. На эстраде красуется длинный концертный рояль. Сверху льется солнечный свет, делая пустоту этого зала почти торжественной, соборной.
— Прошу. В этих угодьях я отвечаю за электрику и свет. — Сыр притворяет дверь, наконец снимает куртку и гондон, кидает их в кресло — длинный ряд кресел стоит вдоль одной из стен.
Сама сцена круглая, как искусственное озеро. Вместо беседки над озером — балкон. Они поднимаются туда: стойка бара, бутылки с цветными этикетками, пустые сиденья, кофемашина, похожая на аппарат алхимика. И Сыр — Георгий, наконец-то Кирилл вспомнил его имя! — как властелин всей этой красоты. Фресок на стене, мощных звуковых колонок, молчаливых ударных инструментов и рояля, блестящего паркета и гардеробных вешалок. Сыр, улыбающийся и гордый, прихрамывая, проводит Кирилла по залу, как по языческому храму юности. Его простор и тайна сейчас принадлежат только Сыру, он тут полновластный хозяин.
Согревшись в помещении, Кирилл снимает шапку.
— Облысел? — сочувственно смотрит на него Сыр. — Танцуешь в парике? А усы хороши. Семья есть? У меня вот трое детей. Да, представь себе. Трое. И все девочки. У тебя кто? Сын? Нет, это огромное счастье — дочери.
Ты просто представить себе не можешь. Младшей пять лет, такая фантазерка. София. Давай, говорит, играть в ночь, звездочку и розу. Я спрашиваю, как это? Ну, говорит, за окном — ночь, я — роза, а ты — звездочка, которая катится по небу. Сам придумай, как играть. И смеется.
Нет, я не жалею, что сына не родил. Автосервис вообще думаю продать. Надоело грести под себя деньги, надоело пить, а там ребята поддают каждый день, ну, и концертный зал подвернулся... Вечер отдежурил, день свободен. А главное — тут мое место. Особенно вечером. Ну, бывает, какая-то рожа испортит настроение, недавно один ублюдок кресла порезал, но в большинстве тут культурные люди. Ты бы видел, какие лица у этих молодых, новых, какие они светлые, умные, просто чудо! Даже завидно становится. И тогда я вспоминаю наши танцы. Не те, когда нас муштровали, а другие. Как Оля танцевала, помнишь?
Кирилл садится за рояль. Это «Стейнвей», боже, какое наслаждение, очень легкая клавиатура, чистый звук. Разминка для пальцев. Как давно он не играл! Как звучит эта мелодия из «Крестного отца»? Он никогда не играл в такой странной обстановке. Почему я его встретил? Зачем согласился пойти с ним? Чтобы выслушивать воспоминания про Олю? Сыр был влюблен в нее, и об этом знали все в училище, только она всегда ему отказывала. Она всем отказывала, потому что танцевала только со мной и собиралась выйти за меня замуж.
Лучшая девочка курса. Кирилл пытается вызвать объемные видения, вспомнить Олю, но память подсовывает плоские, двухмерные картины, как на любительских фото. Как же давно это было.
Он сам виноват в случившемся. Он был способнее меня, и теперь я наконец могу это признать. Про него тоже могли писать на афишах: fantastischer Tänzer. Он сам виноват. Никто его не заставлял творить это безумие.
Когда это случилось? Кажется, в мае, перед самым выпуском. Тогда был день, перемена, они, утомленные и потные, сидели в танцклассе, прямо на полу, перед роялем, на котором играл Кирилл. Они готовились к выпускному концерту, и заодно обсуждали вечеринку, которую устроят, когда все закончится. Оля была в черном трико, высокая, выше Кирилла, капризный носик, светлые волосы, туго убранные в пучок, — теперь в его воспоминаниях она приобретала более четкие черты, он вспомнил ее походку, когда она спешила к нему навстречу.
Непонятно, из-за чего вспыхнул этот бессмысленный спор про рыцарей. Оля сказала, что, к сожалению, рыцарство себя изжило, девочки ее поддержали. Дескать, никто в наше время не решится на безумный поступок, да и какой в них смысл? И тогда Сыр очень серьезно, как-то нахмурившись, спросил: «А если я сейчас выпрыгну в окно ради тебя, ты поверишь в рыцарские поступки?» — «Тогда поверю, — задиристо ответила Оля, — но ты ведь этого не сделаешь».
Они стали его отговаривать. Глупость же полная, да вдруг увидит кто-то из преподавателей, будет скандал: здание старинное, высокое, и это не просто третий этаж, а третий с половиной. Тогда Сыр как-то побелел и спросил Кирилла: «А ты бы прыгнул ради Оли?»
«Зачем? — пожал он плечами. — Дом горит, или что? Какой смысл?»
Сыр встал на подоконник, махнул рукой, чтоб отошел кто-то снизу, — и прыгнул.
Потом он сидел, скорчившись, на ступенях училища, дожидаясь «скорой», и просил не говорить директору...
Несчастный Сыр не знал, что накануне вечером Кирилл целовался с Олей в парке, и они поклялись пожениться, как только закончать училище, и не расставаться никогда. Оля была в белых джинсах, и в этих джинсах упала в теплую траву, а когда поднялась, Кирилл сказал, что будет каждый год приходить на это место. Где же это было? У входа в сквер, или дальше, возле беседок? Он не помнил.
Бедный Сыр не знал этого. Он думал, что после прыжка будет танцевать с Олей весь вечер, ведь так она сказала. Бедный Сыр! Понял ли он хотя бы сейчас, что тот его прыжок был чистым безумием, в котором не было никакого смысла?
— Слушай, Кузя, — ни с того ни с сего спрашивает Сыр, — а ты был в Париже?
— Был.
— И как там?
— Нормально. У нас там забавная история приключилась... Да, впрочем, тебе будет неинтересно.
Сыр смеется и ныряет в буфет. Кирилл вспоминает, что в его барсетке лежит пригласительный в оперу, надо отдать Сыру, пускай сводит жену.
— Слушай, а Олю ты после этого видел?
— Нет. Не знаешь, что с ней?
— Она в Новосибирске. Работала в оперетте, теперь, говорят, не танцует.
Сыр наполняет бокал, отпивает глоток.
— Слушай, а что у вас тогда случилось? Вы же были вместе. Лучшая пара в училище. И так вдруг...
— Меня взяли в ансамбль. Она не прошла по конкурсу.
Приятель непонимающе поднимает брови.
— Что мне было делать? Отказаться от ансамбля? Какой смысл? А ты бы что сделал на моем месте? Я ни в чем не виноват, я ей объяснил... Мы сразу же уехали на гастроли. Когда я вернулся, Оля была замужем. Знаешь, один мудрец сказал: никогда не женись на первой любви. Что мы вообще понимали в жизни? Взяли меня потому, что я был прыгучим, а руководитель ансамбля придумал этот сумасшедший танец с прыжком, и я ему подошел. А Оля была им не нужна. Посмотри правде в глаза: она была посредственной танцовщицей. Мы были влюблены и не видели этого, но это так. Что такое кордебалет оперетты? А?! А у меня пошло. Двое юношей сзади в сумасшедшем темпе подбрасывают меня — никто не успевает заметить — и я лечу, пролетаю над сценой, над зрителями, и это самый счастливый миг в моей жизни. Безумный прыжок. Ради этого мига я живу. Ради него не ем хлеба, картофеля, сладкого, не пью алкоголя, боюсь набрать лишних сто граммов. Но я старею, сам видишь. Скоро на пенсию. Чем я займусь потом? У тебя автосервис, другая работа, профессия в руках. Тут даже не в заработках дело, я, слава богу, отложил достаточно. Просто... Кто я такой без танца? А что семья... С женой мы почти не видимся, какие уж там общие интересы. С сыном нечем заняться, не о чем говорить. Он в физико-математической школе, не в меня, ботаник. Черт знает что...
— Нет, Кузя, — мотает головой Сыр, — разве ты забыл, как она танцевала? Помнишь, как она придумывала движения под музыку Стравинского? Нет, Оля была очень талантлива. Знаешь, когда я ее вспоминал? Когда у нас выступал «Нью-Йорк сити балет», ты не был?
— Откуда? Я сам где-то прыгал...
— Я нечасто хожу на балет, не хватает времени, но в тот раз достались билеты. Это что-то невероятное: балерины длинные, как баскетболистки, прекрасные, как богини, а как танцуют! Нет, Оля могла стать балериной высокого класса. Жаль ее. С первым мужем разведась, а второй не хотел, чтоб она танцевала. А ты? Я думал, ты веселый... Ну, не вешай нос. Заходи как-нибудь. Кузя, мы все тобой гордимся. Я всем рассказываю, с кем учился вместе! Держи хвост морковкой. — он хлопает Кирилла по плечу.
Кирилл достает из барсетки билеты, отдает Сыру. Тот берет, внимательно смотрит и радуется. Кирилл предлагает подбросить приятеля на такси, тот отказывается: ему надо кое-что отладить. Тем более, дома с тремя детьми нет покоя. Средняя, Марина, учится на скрипке, целыми часами пиликает, хоть из дома сбегай.
Сыр открывает двери, и Кирилл выходит во двор. Останавливается на секунду, прощально машет Сыру, который держится за ручку двери так, словно это райские врата, которыми он персонально заведует.
Кирилл своевременно решил поменять резину: прогноз оправдался. День посерел, все изменилось, словно и не было утреннего солнца. Вечер стал ватно-расплывчатым, свинцовым, настоящее преддверие снегопада.