cp
Alterlit
mama0410 ИННА КИМ 24.11.22 в 15:58

ТАСЯ (продолжение)

Мамка всё тряслась, что Пашку заберут. Брат был рослым, плечистым (в батю). И когда люди заговорили, что немцы развернули в городе большой лагерь для наших пленных, мамка туда Пашку не пустила. Чтоб не поймали. А послала до Витебска Тасю — батю искать. Завернула в платок варёных со шкуркой картох, краюху, малюсенький шматец сала. Покрестила лоб. Пошептала горячо дощечке-иконке. Когда батя ушёл на войну, мамка вынула такую из расписной старой скрынки и всё время о чём-то уговаривала большеглазую грустную женщину с младенчиком на руках. 

А Тасе что? Она и до войны шустрая была. А теперь так полегчала: ай, взлетит! Косточки проступили. Позвонки. Шумнёт какая опасность — под листочком укроется.

В общем, взяла узелок — побежала до Витебска. Шла больше лесом, болотцами. Землю уже приморозило. А Тасе нипочём — мамка калошки дала. Девочка крутила по сторонам любопытной льняной головой. Трава лежала волнами: жёлтая с сединой. Хрустела под ногами. Воздух был сладкий и острый. Будто сбитня с мёдом напилась. Хорошо!

Ближе к городу надо было выходить к дороге, по которой тарахтели немецкие коляски. Тася заробела. Взяла калошки в руки и перешла вброд речушку, впадавшую в солнечно-небесную Лучосу. Вода хватала злющим холодом голые ноги. Зато немцам на глаза не попалась.

И вот она в Витебске. Кругом руины. Разбомбленные большие дома. И виселицы с покойниками (девочка огибала их стороной). По развалинам ходили люди. Что-то искали. Наверное, вещи, — догадалась Тася. Спросила, где держат пленных. Ей рассказали.

Лагерь сторожили немцы с автоматами. Тася стала у них канючить: чтоб пропустили. По щекам покатились крупные горошины-слёзы. Сторожа засмеялись, по-своему залопотали. Показали дулами: проходи! Тася кинулась к шипастой проволоке. Глазами рыскает. А там наших бойцов видимо-невидимо. Оборванные. Серые. Худющие. Тянут к девочке дрожащие руки.

Ближе всех к проволоке стоял усатый пожилой дядька — Тася у него про батю спросила. Может, видел тут Илью Андреевича? А тот башкой мотнул. Сказал, мало кого по именам знает — здесь у всех номера. Тася разревелась. Рванула собранный мамкой узелок, высыпала в дядькины торопящиеся ладони холодные картохи и сальце (хлебушек она ещё в лесу весь выщипала). Наказала, чтоб он с другими поделился. Дядька странно на неё поглядел — и заплакал.

Повернула Тася домой. Как старушка по дрыгве чавкала. Медленно-медленно. Ничему больше не радовалась. Ни блеску мелькающей из-за деревьев Лучосы. Ни хрусткой траве — похожей на космы бабки Богуси. Тошно было: батю вспоминала. Как маленькую в небо поднимал. Как пряники приносил. Его смеющиеся глаза. Ссутуленные плечи. Руки. Мамка Тасю увидела — зараз всё поняла.

 


Лихо, голодно дожили они до весны сорок четвёртого. А Пашку мамка не уберегла! Ещё в предзимье его поймали с партизанами. Несколько дней измывались. Потом повесили. Мамка ходила на сельскую площадь, где стояла высокая шыбеница и где длинный худой Пашка висел чёрный от побоев. Страшный. Чтоб не выть, мамка руки в кровь изжевала. Дома об стенку головой бессловесно стукалась. Пашку жалела. А ещё боялась, что их выдадут. Тогда всех убьют.

Но никто не донёс. А пашкину виселицу долго не убирали. Чтобы не повадно было партизанить. И зимой трупы на ней звенели и трещали от мороза. Однажды пьяные немцы изрезали уже мёртвых партизан: двух парней, старика и Пашку. Бросали в них ножички на меткость. И только после этого разрешили закопать изувеченные тела у дороги за околицей.

Снова приблизились бои. Вокруг горело, грохотало, взрывалось. Немцы лютовали страшнее ошалелых зимних волков. Всё вытаскивали из хат загребущими лапищами. Хватали подушки, ложки, платья. Батин шевиотовый костюм нашли. Мамка его очень жалела (загадала сохранить — тогда батя вернётся).

Немцы резали по деревне кур. Жгли клети. Вытрясли до зёрнышка бывшую колхозную житницу, где хранились жидкие запасы посевных семян.

А самое горькое горе — свели со двора Дочу! Мамка убивалась по ней — как по младенчику Илюшке. Свет из её глаз будто вычерпали алюминиевым аполоником. Затосковала она. Обессилела. Боялась, что оставшиеся дети теперь перемрут.

Однажды женщин с ребятами погнали на станцию, а там погрузили в составы и куда-то повезли. В Тасиной памяти остались яркие вспышки: переполненный душный вагон, несмолкающее чухчуханье колёс. В Белостоке их эшелон отбила Красная Армия. Бой был ночью. Тася с мамкой лежали во ржи, освещённые прожекторами. Рядом копошились и попискивали двойняшки. Боялись в голос реветь. Земля дрожала от взрывов, было жутко, живот жгло от голода.

 


Домой они добрались только к зиме. Хата стояла разбомблённая. А печка опять уцелела! Да варить было нечего. Не осталось ни живности, ни припасов. Жили в землянке, выкопанной мамкой в начале войны. Кругом разруха. Все голодали. Как перезимовали — страшно вспоминать. Мамка опухла (такой потом и осталась). Но наступила весна. Кое-как засеяли огороды. Вышли в поле. А скоро лебеда разрослась — счастье! Грибы, кору, корешки в лесу — всё кушали.

Мамка сказала, чтобы Тася шла в город учиться на фельдшера. Там давали хлеб. Ещё девочке выдали тяжёлое длинное пальто со свисающими плечами и мужские ботинки, в которые она подкладывала скомканную бумагу, чтоб не падали. В Витебске было без счёта голодных грязных беспризорников. Кто попрошайничал. Кто подкарауливал пьяненьких — чистил карманы.

Тася долго не могла наесться. В том лагере, где она искала батю и где отдала шматочек сала оборванному дядьке, теперь были немецкие солдаты. И девочки покупали у них вскладчину хлеб, когда получали стипендию. Он был белый. Сладкий. Не то что в их фельдшерской школе. Вкуснее мамкиных довоенных булок! 

Самым главным в Тасиной жизни стал голос Левитана. А когда он объявил о безоговорочной капитуляции фашисткой Германии, на улицах обнимались даже незнакомые. И Тася обнималась. Было солнечно и тепло. Из чёрных тарелок на столбах лилась красивая музыка. Прохожие пели и плакали.

Из эвакуации вернулись артисты, и Тася ни одного концерта не пропускала (особенно когда выступали словно невесомые балерины). Витебск наводнили инвалиды. Безногие и безрукие, ослепшие, контуженные выпрашивали хлебушек да рублик на водочку. Тасе думалось, что человек зараз с двумя руками и двумя ногами — это какая-то диковина.

 


После выпуска восемнадцатилетнюю Тасю направили в Сибирь. Перед отъездом она повидалась с мамкой и сестричками. Те вытянулись тоненькими золотоволосыми былинками. Учились в четвёртом классе. Школу в соседнем селе распочали ещё в сорок пятом. К счастью родни нашёлся пропавший на фронте учитель. Колхоз полегоньку оправлялся. Мамка работала в поле. Двойняшки зорили за хатой, огородом. На сбережённые Тасины стипендии семья прикупила добрую тёлушку.

А батя так и сгинул без весточки. Уж как мамка горевала! Всё грешила на костюм. 

Дома Тася подскакивала ни свет ни заря. Даже жаворонки ещё спали. Сердце стучало — как шальное. Что ждёт её в чужой стороне? Девушке было боязно, но одновременно сладко и весело.

Ехала Тася долго, с пересадками. Тюпала яички, клевала картофельные колдуны, сгоношенные мамкой на дорожку. На станциях выбегала за кипятком. Казалось, наслушалась чухчуханья на долгую жизнь. Однажды оказалась в симпатичном деревянном городке с резными окошками. Прозывался он ласковым девичьим именем Мариинск. На станции было много людей, стояли запряжённые подводы, фыркали медовоглазые лошади.

Но в Мариинске Тася не осталась: получила разнарядку ехать дальше. До места её повёз словоохотливый деда Гриша на валкой дребезжащей телеге. Он рассказывал чужой улыбчивой девушке о сыне, который не вернулся с войны. По воспоминаниям старика тот выходил каким-то невиданным сказочным богатырём, в одиночку валившим вековые сосны. Путь был не близким: по весёлым просёлкам мимо молодых березняков и смеющихся солнечной рябью сизых речек. Тасины глаза радовались простору, солнцу, лесу. Только донимал злющий гнус — лез в лицо.

 


Наконец-то приехали! Тася нетерпеливо соскочила с телеги — огляделась. Бревенчатые домики паслись небольшими улочками. Важные толстые пеструхи лениво обмахивались хвостами с длинными волнистыми метёлками, обирали шершавыми языками заросший одуванчиками луг. А пеструшьи дети поднимали из высокой травы испуганные облака капустниц.

Деда Гриша определил приезжую Тасю к своей невестке Лене. Та как раз вернулась с вечерней дойки и елозила по полу мокрой тряпкой. Дала молоденькой фельдшерице умыться. Угостила сладкой парёнкой из печки. Налила парного молочка.

Передохнув с дороги, Тася пошла до начальства доложить о прибытии. У входа в двухэтажный барак трепыхался на летнем слабом ветерке призывающий к труду кумач. В распахнутой окошками комнате висели старые фуфайки и шинели на вбитых в дерево гвоздях. С голой бревенчатой стенки щурился вождь. Немолодая стриженая женщина с худым подвижным лицом что есть мочи лупила по чёрно-золотым кнопкам ундервуда. Попыхивая вонючей папиросой, она прочла протянутую девушкой бумагу. С сомнением окинула Тасину воробьиную фигурку, непонятно вздохнула.

Клавдия Ивановна — так назвалась женщина — выдала Тасе ключи от фельдшерско-акушерского пункта. Тот построили ещё в тридцатых годах при большой колонии-поселении.

Вольнонаёмные жили в посёлке Рассвет — там были клуб, магазин, библиотека и баня. Зэки выращивали зерно и овощи, занимались животноводством, а зимой шили телогрейки и рукавицы, валяли валенки. У зоны было богатое хозяйство и даже имелся свой маслозавод. Осуждённые ходили повсюду без охраны, держали при себе деньги, носили обычную одежду. Парни гуляли с девушками. Бегали на танцы, в кино. Среди вольнонаёмных встречались бывшие поселенцы, которые обзавелись тут семьями и остались работать на полях и фермах.

 


Тася сошла на крылечко. Улыбнулась солнцу, любимому ельничку. Рослые ёлочки, глядевшие на Кию, обрадованно замахали в ответ вихрастыми макушками. Вокруг Тасиного дома стояли высокие созревшие одуванчики: надув невесомые парашюты. Ой, полетят! А над белой одуванчиковой маетой уже мышковал зависший в синеве коршун. Шарил по земле внимательным взглядом. И Тася будто перебирала неслушающимися пальцами шершавые нитки запаха, вплетённые в диковинный узор из солнца, неба, ветра, деревьев, реки, облаков.

Она привыкла думать о себе как о Тасе. Так её звали батя и мамка. Сёстры. Петро. Поселковые старухи. 

Но и на Таисию Ильиничну она откликалась. Хотя в восемнадцать лет от такого обращения ей было нестерпимо смешно — как от щекотки.

Тогда Тася чуть свет прискакала на фельдшерский пункт нетерпеливым воробышком. Даже не завтракала. Отомкнула двери, осмотрела и потрогала сияющие холодным металлом акушерскую кровать и инструментальный столик. В распахнутое окошко заглядывало утро (свежее — как сливки). Девушка открыла тетрадку и написала наверху странички число. В общем, приготовилась к приёму больных.

Но вместо пациентов явился Адам Карлович. Он был хирургом, отбывал наказание по довоенному делу, на зоне пользовался громадным уважением.

Стали знакомиться. Белобородый старик с весёлыми жгучими глазами поинтересовался полным Тасиным именем и с тех пор величал её только Таисией Ильиничной. И прозрачная юная «Таисия Ильинична», походившая на фарфоровую балеринку, ассистировала своему учителю при самых сложных операциях. А приходилось делать даже трепанации черепа.

Вместе и порознь они кесарили зэчек, которые на сносях ходили за коровами и свиньями, убирали овощи. Женщины рожали прямо в коровниках, на поле, по дороге на фельдшерский пункт. Роды были трудными, но Тася научилась справляться. И когда Адам Карлович вернулся в родной Ленинград, она не пропала.

 


По выходным в поселковом клубе были танцы. Только Тася там редко бывала. Как Адама Карловича освободили, на её попечении оказались несколько тысяч человек. Больных она проведывала пешком и за день пробегала десятки вёрст. Скинет обувку и, как в детстве, шлёпает по пыли или по лужам. Вечером сильно ныли ноги. А утром фельдшерский чемоданчик в руки — и тем же кругалём по полям да лесам. Так бы и вековала холостячкой. Да помог страшный случай.

На отдалённом участке зоны, куда Тася ходила лечить поселенцев, сидели зэчки с огромными сроками. Они могли убить ни за что — им было плевать. Однажды к молодой фельдшерице вразвалочку подошла женщина. Ощерилась: «Тебя щас резать или потом?» Тася обмерла: режь сейчас, — еле слышно говорит. Зэчка выхватила из Тасиных рук чемоданчик. Вытрясла таблетки (за ними и охотилась, чтобы кайф словить). Прижала к шее заточку. Тася поняла: это смерть. Зажмурилась.

И вдруг чует: не держит её никто. Разожмуривается, а напротив стоит перепачканный мазутом парень. Озабоченно заглядывает в Тасино лицо: «Испужалась?» А Тася только головой мотнула: то ли да, то ли нет — не поймёшь. И правда, очень напугалась. Вот с тех пор и начали они встречаться — фельдшерица и механизатор с Рассвета.

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 9
    6
    34

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • vpetrov

    Ждём продолжения!

  • sotona
    Сотона 24.11 в 19:29

    Впечатление от первой части - Маникюр напомаженного такелажа.

    Впечатление от второй части – Свинка Пеппа, уставшая воевать.

    Ждём продолжения.

  • mama0410
    ИННА КИМ 25.11 в 16:33

    Сотона 

    )) смешно про пеппу

  • bitov8080
    prosto_chitatel 24.11 в 22:45

    Вот у меня тоже: первая часть по впечатлению получается не очень похожей на вторую. Первая часть, честно скажу, не сильно зацепила. Ничем не отозвалась. Почему? Как-то и не понятно пока, а вторая - уже нравится. Местами, где вы описываете природу, очень хорошие попадаются находки, аж хочется их себе на память записать. А местами текст похож на советскую повесть для подростков - школьников. И жду третьей части, конечно

  • mama0410
    ИННА КИМ 25.11 в 16:35

    prosto_chitatel 

    Очень любила в детстве советского писателя Альберта Лиханова)) Недавно вдруг перечитала... и всё равно нравится! А природу, да, умею описывать))) Спасибо

  • ruukr
    ruukr 25.11 в 08:11

    Интересно что будет в продолжении. Перва часть показалась тягучей, долгой, а вторая наоборот, как будто поезд ускорился, как и жизнь Таси вперемешку с подробностями, которые, как мне показалось, мало касаются главного героя . Диалог с зэчкой , как и обстоятельства инцидента хотелось бы увидеть подробнее. А то получается, как в сказке с добрым молодцем освободителем. 

  • mama0410
    ИННА КИМ 25.11 в 16:37

    Здорово Вы подметили: чем мы взрослее, тем быстрее бежит наше повествование - ощущение времени разное