cp
Alterlit

От Славянской набережной вверх по Гранд-каналу (начало)

...Мы высадились из речного трамвайчика на Рива-дельи-Скьявони — Славянской набережной, получившей своё название благодаря тому, что в седой веницейской древности здесь торговали рабами-славянами. Во всяком случае, так гласит предание.

Когда-то по этой набережной прогуливались Оноре де Бальзак и Чарльз Диккенс, Марсель Пруст и Томас Манн, Иван Бунин и Дмитрий Мережковский (последний, естественно, под ручку с Зинаидой Гиппиус). Пожалуй, не хватит толстой книги, чтобы перечислить череду известных личностей, меривших неспешными шагами Рива-дельи-Скьявони и устремлявших взоры отсюда на воды Венецианской лагуны... Отныне последним в упомянутом списке буду значиться я. Впрочем, уже не последним, ибо мне в затылок дышат Валериан и Сержио, и Анхен, и Элен.

Allora, мы никуда не торопились: программа на сегодняшний день была и так внушительная, и мы её выполнили.

Анхен и Элен хотели было устроить фотосессию под конным памятником королю Виктору Эммануилу II, возвышавшемуся посреди набережной, но я воспротивился их намерению:

— Лучше сфотографируйтесь где-нибудь в другом месте.

— Почему? — удивилась Анхен.

— Потому что этот курвец развязал Крымскую войну. Его солдаты участвовали в осаде Севастополя.

— А-а-а, ну ладно, — согласилась она.

Собственно говоря, я несколько погрешил против истины: войну развязал не этот курвец, он просто присоединился к Франции, Британии и Османской империи, вознамерившимся сообща завалить медведя. Однако это не меняет дела, Сардинскому королевству было нечего ловить на крымских берегах; Виктор Эммануил просто желал выслужиться перед покровительствовавшим ему Наполеоном III. И выслужился-таки, после чего Франция помогла ему отвоевать у Австро-Венгрии обширные территории. Виктор Эммануил стал первым королём объединённой Италии, и здесь его весьма почитают. Но это дутая фигура. На самом деле страна обязана своим объединением Гарибальди и тысячам безвестных добровольцев, сражавшимся под его началом...

Между тем, повсюду окрест царила пустынная атмосфера. Пандемия разогнала немцев, французов, британцев и прочих евроинтегро. Как всякая красавица, Венеция привыкла, чтобы ею восхищались толпы понаехавших, а теперь стало некому. Зато мы отсутствие туристов сочли весьма положительным явлением: кормить собой чужие глаза — то ещё удовольствие (хотя некоторым нравится). Впрочем, аборигены здесь продолжали торговать сувенирами, рестораны и кафе работали при полном отсутствии посетителей, и по набережной чинно прогуливались полицейские в медицинских масках. А нас не интересовали ни сувениры, ни рестораны, ни тем более полицейские; нам было устало и безмятежно, оставалось добрать лишь чуточку впечатлений.

День ото дня наш пофигизм расцветал пышным цветом; мы бродили по городу, не соответствуя должным образом ничему и никому, разве только друг другу. Мы дрейфовали и просачивались, и заполняли собой пустоты, акклиматизируясь среди культурных ценностей прошлого с ощущением собственной железобетонной неуязвимости, подобные персонажам романа, с которыми не может случиться ничего фатального согласно синопсису. Мы не придумывали себе Венецию, и она не придумывала нас; редкая пора установилась здесь, гигиеническая до прозрачности, очень подходящая для досужего наблюдения — такая, быть может, только через несколько веков повторится. Хотя вряд ли.

Вот бы Пушкину приехать сюда двести лет тому назад! Ведь чёрт знает каких замечательных творческих плюшек потом раздал бы благодарному человечеству Александр Сергеевич! И ведь неоднократно просилось солнце русской поэзии за кордон — не пустили ни разу.

Да и Лермонтов, доведись ему прогуляться по Славянской набережной, наверняка вдохновился бы похлеще меня и всяких-прочих инодальних самоличностей. Так ведь тоже не попустила судьба, не выбрался Михаил Юрьевич дальше Кавказа, досадно.

В Третьяковской галерее висит картина Валентина Серова «Набережная Скьявони в Венеции». Странное дело: чтобы увидеть эту набережную в изображённом художником ракурсе, надо подняться над ней как минимум метров на тридцать. Не имеется здесь подобного возвышения. Не на воздушном же шаре он зависал над городом, в конце концов. Значит, остаётся единственно возможный вариант: на крыльях фантазии воспарил живописец. Это я хорошо понимаю, сам каждый день в Венеции воспарял, и ещё как воспарял, любо-дорого вспомнить. Полагаю, не обошёлся творческий процесс и без горячительного — особенно если принять во внимание строки из письма Серова, обращённые к его невесте Ольге Трубниковой:

«Венеция, числа не знаю.

Милая моя Лёля,

Прости, я пишу в несколько опьянённом состоянии. Да, да, да. Мы в Венеции, представь. В Венеции, в которой я никогда не бывал. Хорошо здесь, ох как хорошо... У меня совершенный дурман в голове, но я уверен, что всё, что делалось воображением и рукой художника, — всё, всё делалось почти в пьяном настроении, оттого они и хороши, эти мастера XVI века, Ренессанса. Легко им жилось, беззаботно. Я хочу таким быть, беззаботным; в нынешнем веке пишут всё тяжёлое, ничего отрадного. Я хочу отрадного и буду писать только отрадное».

Речь идёт о 1887-м годе, когда двадцатидвухлетний Валентин Серов вместе с друзьями путешествовал по Италии. В Венеции он отдал должное местным достопримечательностям и полотнам старых мастеров, отравился купленными из-под полы устрицами и лечился коньяком, написал ведуты с площадью Святого Марка и Славянской набережной — после чего удовлетворённо заметил:

— Всё-таки я немного и пейзажист.

А намерение «писать отрадное» художник воплотил сразу по возвращении домой, создав знаменитую «Девочку с персиками».

Спустя три года после посещения города Серовым Славянскую набережную в гораздо более приземлённом ракурсе изобразил Исаак Левитан. Точнее, в приводнённом ракурсе, поскольку его картина «Венеция. Рива дельи Скьявони» — это, судя по всему, взгляд с каких-нибудь деревянных мостков, выступающих в Большой канал.

Такой узрел и я эту набережную, слывущую главным променадом города. И, прогуливаясь по ней, не раз выходил на деревянные мостки, дабы по-левитановски охватить взглядом веницейскую панораму...

 


***

 


Скоро набережная вывела нас к Соломенному мосту. Разумеется, он построен не из соломы: просто в старину по нему регулярно перетаскивали соломенные тюки, предназначенные для нужд расположенной поблизости тюрьмы. А нужды весьма простые: средневековым зекам полагалось почивать на соломе.

С упомянутого моста открылся вид на его более знаменитого собрата — мост Вздохов над Дворцовым каналом: соединяя стены тюрьмы и Дворца дожей, тот имеет крышу и стены с двумя окошками. Вздохи, которые дали ему название — это вам не сюси-пуси средневековых влюблённых, а печальные отголоски страданий арестантов. По мосту из Дворца дожей уводили в тюрьму осуждённых на казнь и приговорённых к длительным срокам заключения: узник шагал по нему — и, оказавшись над каналом, имел возможность совершить последний глоток вольного воздуха, а заодно бросить прощальный взгляд на синее небо над лагуной.

В общем, так себе бэкграунд у моста Вздохов. Однажды стражники провели по нему и Джакомо Казанову. К слову, это единственный персонаж, которому впоследствии удалось совершить побег из здешней тюрьмы. Задав стрекача, Джакомо набрал столь резвый темп, что объездил многие города Европы, даже Москву и Санкт-Петербург умудрился посетить.

Хаживал по мосту Вздохов и Джордж Байрон. Более того, в поэтическом порыве возжелалось ему провести ночь в одной из камер местной тюрьмы, чтобы как следует прочувствовать горькую долю венецианского сидельца. Поэту, конечно, сказали то, что всегда говорят в подобных случаях:

— Не положено.

Но Байрон как-никак был лордом, а не безродным приблудой с Кубани. Потому умел разговаривать с цириками на правильном языке:

— Я заплачу сколько надо, — заверил он. — Бабла немеряно!

И его заперли-таки на ночь. Которая впоследствии очень плодотворно сказалась на его творчестве, особенно на четвёртой песне поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда».

Между прочим, рассказывают, что вздохи здесь продолжаются по сей день. Правда, уже не на мосту, а под ним. Ибо согласно одной из более поздних городских легенд считается, что если парочка влюбленных поцелуется, проплывая на гондоле под этим мостом, то они будут жить вместе долго и счастливо. Фейк не фейк, но традиция есть традиция, и местным гондольерам она весьма на руку.

К слову о последних. Мы этих наследников Харона видели здесь предостаточно: повсеместно с унылым видом зазывали они на водную прогулку. Вообще-то в обычное время покататься на гондоле стоит восемьдесят евро (это если без песен, плясок и акробатических трюков для русскоговорящих затейников подшофе за пределами здравого смысла), но сейчас — судя по осипшим голосам нарядных лодочников — каждый из них был готов заплатить из собственного кармана любому желающему, лишь бы не утратить квалификацию. Увы, желающих на горизонте не виднелось. Пандемиозо!

— Может, всё-таки сплаваем разок? — спрашивал иногда Сержио в минуты слабости.

Но мы не соглашались. Варвары на гондолах не плавают: в отличие от евростандартных потребителей пафоса они предпочитают передвигаться на своих двоих. Тем более что канализационные стоки изо всех венецианских жилищ изливаются прямиком в городские каналы — а учитывая совокупную ловкость Сержио и Валериана, у нашей компании существовал отнюдь не нулевой шанс опрокинуть хлипкую лодчонку и основательно нахлебаться забортной субстанции.

Пока мы на мосту фотографировали друг друга в разном составе, деятельная натура Сержио не вынесла заминки, и он отчалил в свободное плавание, бросив через плечо:

— Некогда стоять на месте, я тут ещё ничего толком посмотреть не успел!

А мы отправились на Пьяцетту и площадь Сан-Марко, до которых от Соломенного моста было рукой подать.

 


***

 


Пьяцетта в переводе на русский означает «маленькая площадь», даже, пожалуй, «площадёнка». Собственно, так она и выглядит. Зажатая между Дворцом дожей и библиотекой, Пьяцетта примыкает к площади Сан-Марко: по ней обычно все и ходят к собору от набережной.

До девятого века нашей эры здесь не было никакой площадёнки, на её месте располагался пруд, в котором хорошо ловилась рыба; оттого нетрудно понять недовольство жителей окрестных кварталов, когда власти приняли решение засыпать этот водоём. Да и пьяцца Сан-Марко продолжительное время занимала гораздо меньшее пространство, нежели теперь; в конце позапрошлого тысячелетия по ней гуляли куры и гуси, в лужах похрюкивали свиньи, а всадники, спешиваясь перед собором, привязывали лошадей и мулов к старым деревьям, росшим на площади. (Венецианцы славились искусством верховой езды и часто устраивали конные состязания на пьяцце Сан-Марко. Однако за прошедшие века Серениссима разрослась, и островитянам воленс-ноленс пришлось превратиться в пешеходов — со временем их инволюция дошла до того, что в Италии стали говорить о дурных наездниках: «Держится в седле как венецианец»).

Сейчас на площади народ отсутствовал. Для меня такой её вид уже стал привычным. А ведь совсем иначе она выглядела неделю-другую назад. Да что там неделю-другую — вон какое оживление рисует Пётр Толстой, стольник Петра I, описывая пьяццу Сан-Марко конца 17-го века:

"На средней части тое площади сидят острологи, мужеска и женска полу, на подмосках высоко в креслах з жестеными долгими трубами; и кто похочет чего ведать от тех острологов, те им дают ине по сколку денег, и острологи через те трубы шепчут приходящим в ухо. На той же площади многие бывают по вся дни забавы: куклы выпускают, сабаки ученые пляшут, также обезьяны пляшут; а иные люди бандерами, то есть знаменами, играют; иные блюдами медными играют на одной палке зело изрядно и штучно: высоко мечет то блюдо палкою вверх, и сверху паки упадает то блюдо на тое ж палку; и иные люди огонь едят; иные люди каменья немалые глотают и иные всякие многие штуки делают для забавы народу — и за то себе берут денги от тех, которые их смотрят.

На тех же площадях во время ярмонки делают многие лавки деревеные и в них торгуют. В то время в тех лавках премногое множество бывает всяких предивных и богатых таваров. В то ж время по тем лавкам по вся дни гуляют венецыяне, честные люди, и жены, и девицы, в предивных уборах; также и фарестиры, то есть приезжие всякие люди, между тех лавок, убрався харашо, ходят и гуляют и, кому что потребно, купят в тое ярмонку и во время каранавалу. На той ж площади при море бывают построены анбары великие и сараи; в тех анбарех тонцуют люди по веревках, мужеска полу и женска, преудивително, также их девицы, между которыми я видел одну жену беременную, уже близ рождения, и та там танцовала по веревке зело удивително. В других анбарех делают камеди куклами власно, как живыми людми. В ыных анбарех показывают удивителные вещи, между которыми видел я человека, имеющаго две головы: одна на своем месте, где надлежит быть, и называется Ияков, а другая на левом боку и называется Матвей; также и та, которая на боку, имеет волосы долгие, и глаза, и нос, и рот, и зубы, толко не говорит и не ест, а временем гледит, а сказывают, что и пищит; а настоящею головою тот человек говорит, пьет и ест. А хотящему о том человеке подлинно ведать, потребно смотрить ево персоны, которых ныне и в России обретается немало; а ежели кто возжелает ево самово видеть, тот бы не обленился во Итталию ехать. Там же видел я быка о пяти ногах; там же видел черепаху безмерно велику; там же видел барана о двух головах, имеющаго шесть ног и два хвоста, и иные многие натуралные удивителные вещи. А кто того похочет видеть, за все то повинен платить денги, от всякаго входу по четыре солды с человека венецкой манеты, а московских будет три деньги"...

Нет, сейчас на Сан-Марко не было ни астрологов, ни кукольников, ни ряженых, ни двухголовых баранов, ни человеческих уродцев, ни даже их призраков — никого. Всё глубже погружавшаяся в сумерки Венеция напоминала черновик той жизни, которая миновала много лет назад... Кто знает, быть может, она представлялась черновиком и Франческо Петрарке в конце 1362 года, когда тот бежал сюда от чумы из Падуи. Он поселился в палаццо на Славянской набережной, и к нему вереницей потянулись патриции, дабы засвидетельствовать своё почтение... Когда Петрарке удавалось остаться в одиночестве, он подолгу просиживал у окна, глядя на паруса кораблей, плывущих сюда из Сирии, Далмации, Египта, Греции, Испании и других земель, коих не счесть в мире. Или выходил прогуляться вдоль Большого канала — наблюдал, как с торговых судов выгружают на причалы персидские ковры, выделанные шкуры, слоновьи бивни, красное и сандаловое дерево, бочонки с вином и оливковым маслом, узлы и короба с аптекарскими товарами, тюки с шелками, кашмирскими шалями и хлопковой пряжей, ларцы с жемчугом, камфарой и тибетским мускусом, мешки с гвоздикой и корицей, сахаром и финиками, имбирём и восточными благовониями...

Серениссима поражала воображение Петрарки своим богатством и величием.

Весной следующего года, откликнувшись на настойчивые приглашения поэта, к нему в гости приехал Боккаччо и прожил у Петрарки всё лето.

Каждый вечер они выходили прогуляться по набережной. Поднимались на Соломенный мост, который построили всего три года назад — и, не задерживаясь, следовали далее. Грузный Боккаччо, тяжело отдуваясь, едва поспевал за слегка прихрамывавшим, однако не по летам быстрым и порывистым Петраркой — и наконец не выдерживал:

— Мессир, видит бог, такая скачка мне не по силам!

— О да, прости, — с этими словами его визави, опомнившись, сбавлял темп. — У меня за мыслями ноги не поспевают.

— Похоже, это удел многих учёных мужей, — Боккаччо отирал пот со лба. — Хотя если б я испустил дух, надорвав жилы в погоне за вашими мыслями, то у меня на небесах появился бы достойный повод для гордости.

— Ну-ну, не стоит себя недооценивать. Твоё сердце тоже открыто всевышнему, и кто знает, чей ум более сопутен его промыслу... Однако смерть на ходу, пусть даже в прекраснейшем месте на земле — это совсем не то, чего я хотел бы для себя. Знаешь, о какой кончине я мечтаю?

— О какой же?

— За письменным столом, над раскрытой книгою.

Разные бывают мечты у людей, подчас весьма причудливые и неосуществимые. Но мечта непритязательного Петрарки сбылась летом 1374 года, в канун его семидесятилетия. Утром домочадцы обнаружили скончавшегося поэта за письменным столом: его голова покоилась на раскрытой рукописи, а рядом лежало выпавшее из руки перо.

Боккаччо узнал о смерти старшего друга и учителя много позже от Франческо да Броссано, зятя Петрарки. Эта весть столь потрясла его, что он заболел и спустя год с небольшим тоже умер.

С тех пор сменилось множество поколений, миллионы имён, фамилий и прозвищ проследовали друг за дружкой; мне трудно их представить, они сливаются в единый поток, струящийся в туманные нети — и где-то там, за окоёмом, сыплются сквозь незримые пальцы вечности на колесо сансары, на мельницу хтонических богов или, может быть, просто в тартарары. Но я хорошо представляю, как тени Франческо Петрарки и Джованни Боккаччо каждый вечер выходят прогуляться по набережной Рива-дельи-Скьявони. Я вижу, как грузный Боккаччо, тяжело отдуваясь, едва поспевает за слегка прихрамывающим, однако не по летам быстрым Петраркой — и наконец не выдерживает:

— Мессир, видит бог, такая скачка мне не по силам...

И тьма веков сгущается над ними. И тьма сгущается над Венецией, которой больше нет, лишь черновик остался; и это меня нисколько не огорчает, скорее наоборот, ведь черновик — он гораздо откровеннее скрупулёзно отредактированного чередой переиздателей фолианта, автор коего давно почил в бозе.

  • 12

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • Комментарии отсутствуют