cp
Alterlit

СТАВШИЕ НАРОДНЫМИ Окончание

Алексей ГОРШЕНИН

 

 

СТАВШИЕ НАРОДНЫМИ

 

Очерк

 

(Окончание)

 

Романтическая история о романтической песне

 

Думаю, многие, особенно люди старшего поколения, и сегодня помнят песню о лихом алтайском шофере Кольке Снегиреве:

 

Есть по Чуйскому тракту дорога,

Много ездит по ней шоферов.

Был там самый отчаянный шофер —

Звали Колька его Снегирев…

 

Песня эта в изначальном своем виде до конца прошлого века не публиковалась, хотя давно уже стала народной. Однако сегодня мало кому известно, как, при каких обстоятельствах она родилась.

А случилось это более восьмидесяти лет назад и связано было с именем Михаила Петровича Михеева (1911 — 1993).

Известный сибирский писатель М. Михеев пользовался заслуженной популярностью у читателей самых разных возрастов. В литературу он входил в 1951 году с веселой и поучительной стихотворной сказкой «Лесная мастерская», которой на протяжении нескольких десятилетий зачитывалась детвора. Впрочем, не только ею. Можно вспомнить «Клуб ЮЭТ», «Капитаны 8-а» и другие его произведения о детях и для детей. Широкое читательское признание М. Михеев получил и как автор научно-фантастических и детективно-приключенческих произведений. Таких, например, как цикл рассказов о забавных приключениях умных кибернетических машин «Милые роботы» или повести «Тайна белого пятна», «Вирус В-13», «Год тысяча шестьсот…», «Запах шипра» «Сочинский вариант»… М. Михеев был едва ли не первым писателем в послевоенной сибирской литературе, кто стал активно работать в приключенческих жанрах.

Но начиналась творческая биография М. Михеева за два десятка лет до появления самой первой его книги именно со ставшей впоследствии народной песни о Кольке Снегиреве.

В начале 1930-х годов М. Михеев и не помышлял о том, что станет писателем. Увлекался он тогда совсем другим — электротехникой.

Родился М. Михеев в Бийске Алтайского края. Окончив Бийскую профтехшколу, работал в родном городе электротехником на авторемонтном заводе Совмонголторга, обслуживавшем машины, которые возили по Чуйскому тракту грузы в Монголию.

Чуйский тракт 1930-х годов мало походил на нынешнее благоустроенное гладкое шоссе с прочными ограждениями в опасных местах. Часто встречались на его пути каменистые осыпи, леденящие сердце переправы через сумасшедшую Катунь, крутые подъемы и ничем не огороженные обрывы. От водителя требовались не только смелость и мужество, но и большое мастерство. Случалось, что в гололедицу машины срывались под откос…

Обожженные солнцем и морозом, отчаянные шоферы Чуйского тракта пригоняли своих «железных коней» на ремонт и рассказывали о рискованной работе, с которой им почему-то не хотелось расставаться.

В их числе был и один из одноклассников Михеева Колька Ковалев. Возвращаясь из дальних рейсов, он много говорил о своих дорожных приключениях, и романтики в этих историях было для молодого Михеева больше, чем в произведениях Фенимора Купера. Тем более что все это было правдой, а не выдумкой, и происходило здесь, рядом, а не за тридевять земель.

Исполнилось М. Михееву в те поры лишь двадцать лет, но он уже успел перечитать всю приключенческую литературу, какую сумел достать в городских библиотеках. Его воображение прочно и, как оказалось, навсегда завоевала романтика подвигов и трудных дальних дорог, а потому вполне естественно, что распиравшее его романтическое чувство молодой человек выплескивал в стихи.

«В те времена я много писал стихов, обычных плохих стихов — много чувства и ни капли умения. Писал бездумно, как поет птица, когда ей весело и хорошо», — вспоминал впоследствии, весьма, как видим, скептически относившийся к юношеским своим стихотворным опытам, Михаил Петрович.

Кстати говоря, литературный уровень текста песни о Кольке Снегиреве он также оценивал очень критично, много позже следующим образом объясняя, почему не стал публиковать ее слова: «Судя по уровню грамотности и поэтическому оформлению, вряд ли она и могла появиться в печати».

Но вернемся к истории создания песни.

Была у Кольки Ковалева подружка: маленькая задорная девушка по имени Рая. Нет-нет — не шофер, как в песне! Всего лишь кондуктор городского автобуса.

Молодые люди — Ковалев, Рая и Михеев — частенько собирались втроем. То была внешне грубоватая, но искренняя дружба. Начинающему поэту хотелось как-то увековечить ее, и он, естественно, взялся за перо…

Первые строки М. Михеев набросал на обороте рабочих нарядов прямо в заводской мастерской. Главными действующими лицами в романтической истории молодого поэта стали его друзья. Однако интуиция подтолкнула сочинителя к некоторому художественному переосмыслению, в результате которого Рая превратилась в шофера, а Колька, хоть и получил созвучную собственной, но все же другую фамилию.

 

…Полюбил крепко Раечку Коля,

И всегда, где бы он ни бывал,

Средь просторов Курайского поля

«Форд» зеленый глазами искал…

 

Строки возникали быстро и легко. Они складывались из слов, которыми говорили все вокруг. Ну а всякие там трудности стихосложения и литературного языка молодого поэта пока мало заботили.

 

…Из далекой поездки с Алтая

Ехал Колька однажды домой,

И вдруг «Форд» и с улыбкою Рая

Мимо Кольки промчалась стрелой…

 

Романтически сгущая обстоятельства, М. Михеев придумал своему здравствующему другу отчаянные автогонки и их трагический конец:

 

…И как птица трехтонная АМО

Над обрывом повисла на миг.

Говорливые Чуйские волны

Заглушили испуганный крик…

 

Романтика действовала на людей без промаха. Много лет спустя М. Михееву, хорошо уже тогда известному писателю, показывали место на Чуйском тракте, где якобы разбился отчаянный водитель Колька Снегирев:

 

…И на память лихому шоферу,

Тот, что страха нигде не знавал,

На могилу положили фару

И помятый от АМО штурвал…

 

М. Михеев подарил песню своим друзьям. Распевали ее и на свадьбе Раи и Кольки Ковалева. А потом шоферы развезли песню по всему Чуйскому тракту и дорогам Сибири.

О своем авторстве М. Михеев не вспоминал до середины 1960-х годов. Лишь в 1965 году опубликовал небольшую заметку «Как родилась песня»4. Поэтому вполне понятно искреннее удивление В. Шукшина, приехавшего в Новосибирск по вызову редакции «Сибирских огней» для работы над романом «Любавины», когда, представляя М. Михеева, ему сказали, что это сочинитель известной Василию Макаровичу песни о Кольке Снегиреве. (Мотив ее рефреном звучит в одном из первых шукшинских фильмов «Живет такой парень», снятом в Горном Алтае).

Новосибирский поэт и родственник В. Шукшина Леонид Чикин так вспоминал об этой первой и единственной встрече В. Шукшина с М. Михеевым:

«Василий, я заметил, засмущался, будто виноватым себя в чем-то почувствовал.

— Вы знаете, я не предполагал, что у песни есть автор… Наверное, надо бы в титрах где-нибудь упомянуть, что это ваша песня…

— Зачем? — сказал Михеев. — Я рад, что она пригодилась…

— А вы знаете, — оживился Василий, — она там хорошо легла. К месту пришлась… Вот не думал… А я эту песню с детства помню…»5

Такая вот романтическая история о романтической песне, потерявшей автора, но ставшей народной.

Что касается творческой судьбы М. Михеева, то этот чрезвычайно скромный человек, больше походивший на сельского учителя, прожив долгую жизнь, оставил после себя память не только как о писателе, но и не меньшую как о литературном наставнике, поскольку многие нынешние известные мастера приключенческого жанра по праву считают себя его учениками.

 

 

«Березовой веточкой машет вослед…»

 

Высокий худой человек в очках шагнул с платформы в тамбур пригородной питерской электрички, бросил прощальный взгляд на гостеприимное Комарово, где ему так хорошо эти последние три недели работалось над новой книгой, и прошел в вагон. Пассажиров было мало. Только в середине салона сбилась в дружную веселую стайку группа туристов человек в семь. Рядом громоздились увесистые рюкзаки. Слышались шутки, здоровый молодой смех. Кто-то перебирал струны гитары. Потом запели. Что же за туристы без песен!

Была середина сентября, стремительно укорачивались дни, и в десятом часу вечера казалось, что наступила ночь. Человек в очках вытянул длинные ноги и прикрыл глаза. Под ровный стук колес, гитарный перебор и нестройное пение он задремал. И вдруг сквозь дрему услышал что-то до боли знакомое и родное…

 

Росу голубую склевала синица

Над Южным болотом дымится рассвет.

Уходим, уходим, и снова Синильга

Березовой веточкой машет вослед…

 

Человек в очках встрепенулся: не почудилось ли со сна? Нет, пели именно ее.

 

Куда ж мы уходим, и что же нас гонит?

Какая по свету ведет нас судьба?

Мы встретимся завтра в пустынном вагоне,

И ты улыбнешься: привет старина!..

 

Ребята пели немного не так, как ему хотелось бы, как он это понимал, но все равно хорошо: ладно, искренне, душевно. Так поют, когда песня действительно проникает в сердце.

 

А помнишь, как вместе с тобою мы жили,

И слали проклятья бродячей судьбе?

Мы станем иными, мы станем чужими,

Изменим друг другу и сами себе.

 

Он опять прикрыл глаза и увидел цепочку парней в энцефалитках на «тропе Кулика», держащих после очередного похода к Метеориту курс на Большую землю. За спинами долго еще, словно не в силах расстаться, будет маячить Синильга. Комок подкатил к горлу. Человек в очках с трудом проглотил его и стал тихо подпевать туристам:

 

Ребята, ребята, мы будем бессильны

Вернуть удивительный этот рассвет,

Ведь только однажды, однажды Синильга

Березовой веточкой машет вослед.

 

Когда песня закончилась, высокий пассажир в очках порывисто поднялся, подошел к туристам и, волнуясь, спросил:

— Ребята, а чья это песня — вы знаете?

— Как — чья? — удивленно воззрился на странного дяденьку юный длинноволосый гитарист. — Туристская. — Подумал секунду и добавил: — Народная, значит.

— А, между прочим, у нее есть автор.

— Да ну? И кто же он? — заинтересовались туристы.

Человек в очках засмущался и, помявшись, сказал:

— Я автор и есть. И сочинил ее, когда был молодым, как вы.

Туристы замолчали, недоверчиво разглядывая незнакомца. Совсем непохож этот долговязый пожилой очкарик ни на поэта, ни на барда. Скорее на ученого сухаря или зануду-преподавателя. А сейчас вот где-то «принял на грудь», расслабился, и понесло…

От дяденьки и впрямь попахивало спиртным. Он действительно, прощаясь с друзьями, сегодня «принял».

По туристам пробежал смешливый шепоток — вот, мол, дает мужик! — и они снова устремили взоры свои к гитаристу, который начинал наигрывать новую мелодию, и уже не обращали на человека в очках никакого внимания. Тот еще потоптался возле них и вернулся на прежнее место.

Они ему не поверили. А доказать было нечем. Человек в очках огорченно кашлянул, а потом подумал: да нужно ли разубеждать? Верят, не верят… Какая разница! Главное, что песня жива…

Странным тем пассажиром был, все-таки, не заплесневелый ученый хмырь, или гроза нерадивых студентов, а известный сибирский поэт и прозаик, исследователь и переводчик древнерусских литературных памятников, а еще — главный редактор журнала «Сибирские огни» Г. Карпунин. И он тем сентябрьским вечером начала девяностых годов вовсе не обманывал молодых людей в электричке, засомневавшихся, что перед ними — автор «Синильги», песни, ставшей для многих и многих романтиков 60 — 80-х годов прошлого века и гимном, и символом, и своеобразным поэтическим паролем. Он действительно сочинил когда-то эту песню. Хотя на месте питерских туристов засомневаться могли даже те, кто достаточно хорошо знал творчество зрелого Карпунина, так не вязавшегося с романтической устремленностью текста «Синильги», и его самого, мрачноватого и несколько флегматичного, далекого от привычного образа восторженного прекраснодушного романтика. И все-таки автором был он.

Геннадий Федорович Карпунин (1939 — 1998) родился в селе Березовка Маслянинского района Новосибирской области, в семье тракторного механика. А детство его прошло на станции Ояш Транссибирской магистрали. После окончания радиотехнического факультета Томского политехнического института Г. Карпунин работал в Новосибирске радиоинженером, инженером патентной службы. Более тридцати лет отдал Г. Карпунин журналу «Сибирские огни», где прошел путь от редактора отдела прозы до главного редактора.

В литературу Г. Карпунин входил как поэт. Он автор нескольких поэтических книг. Однако плодотворно работал не только в поэзии, но и других жанрах: писал прозу для взрослых и детей, литературоведческие статьи, рецензии, переводил как с иностранных, так и языков народов Сибири. Много лет занимался изучением «Слова о полку Игореве». Его исследования стали заметным вкладом в «словистику»…

Но вернемся к «Синильге». Ее появление связано с самой, пожалуй, романтической страницей в биографии Г. Карпунина.

Жизнь нашего общества в середине 1960-х годов, когда Г. Карпунин входил в литературу, ознаменовалась тремя мощными всплесками: космическим, романтическим и поэтическим. Космические корабли вышли на просторы вселенной, толпы романтически настроенных молодых людей устремились в земли неизведанные, а мощная поэтическая волна захлестнула площади, стадионы, залы. Все это никак не могло миновать тогдашнего выпускника Томского политеха Г. Карпунина. Светлая тоска по межзвездным просторам, тяга к сочинительству и трудным романтическим дорогам привели начинающего поэта во второй половине 1960-х годов на «тропу Кулика», которая шла к месту падения легендарного Тунгусского метеорита. Несколько тунгусских экспедиций, участником которых был Г. Карпунин, оказались для него не напрасными. Там, на «тропе Кулика» родился у него цикл романтических стихов и среди них «Синильга».

Да они, наверное, и не могли не родиться в особой атмосфере тех удивительных путешествий. По признанию участников экспедиций, шутливо именовавших себя «космодранцами», уже в первых походах «был подмечен странный космофизический феномен: как только человек попадал в район взрыва Тунгусского Метеорита, он начинал писать стихи и сносно играть на гитаре». Объясняли они это таинственным влиянием места падения Метеорита. «Откуда взялись эти стихи? Мы этого не знаем, — говорили они, — может быть, они жили здесь, в лесу, всегда, и, услышав голоса, выходили на тропу, как маленькие дети садились нам на плечи и что-то горячо шептали на ухо. А может быть, стихи составляли содержимое контейнеров звездолета, погибшего над Тунгусской тайгой, и тонкой кристаллической пылью распространялись на просторах Евразии»6.

Кто и почему «нашептывает» поэту то, что затем превращается в стихи, — вопрос всегда открытый. Но, возможно, «космодранцы» и правы. Не исключено, что Г. Карпунину действительно встретился однажды в рассветной тайге в окрестностях эвенкийской речки Чамбы чудный и добрый поэтический эльф, «нашептавший» ему несколько романтических стихов, среди которых особенно запомнилось и полюбилось, стало песней и пошло в путешествующий, странствующий народ стихотворение под названием «Синильга».

Но что вообще за чудо такое — Синильга? Если верить эвенкийским преданиям — это сказочная птица, сестра Алконоста, Гамаюна, Финиста, вечная спутница землепроходцев, покровительница тех, кто всегда в пути. Она — сибирская Муза странствий. А еще «синильга» в переводе с эвенкийского — снег, или же, как свежевыпавший снег, что-то очень светлое, чистое, нежное и красивое. По тунгусской легенде в одной семье появилась на свет девочка. Когда она родилась, отец вышел из чума и увидел, как на землю тихо падал снег. Так и назвал он дочь этим чудесным и загадочным именем — Синильга.

Чем же так взяла и продолжает брать за душу новые поколения, кроме романтического флера полувековой давности (ныне уже архаичного) та быстро потерявшая автора, но уже много лет передающаяся из уст в уста песня? Да тем же, наверное, чем берет и вся поэзия Г. Карпунина — тем, если воспользоваться его же собственными строчками, «что стих мой был живой, что было жизни в нем свеченье». А это ведь, пожалуй, главное…

В песне «Синильга» есть такие строки:

 

Мы станем иными, мы станем чужими,

Изменим друг другу и сами себе…

 

Они — как бы нерадостное предощущение другой, повседневной и обыденной жизни, чаще всего жестоко перемалывающей романтические иллюзии. Но некоторые из тех, кому Г. Карпунин их посвятил (товарищи по тунгусским экспедициям) с ним не соглашались, как, например один из ветеранов «тропы Кулика» Виктор Черников в своем «ответном» послании:

 

Мы стали иными, да разве мы стали чужими?

Остались верны мы одной путеводной звезде.

 

Путеводной звезде романтики, которую легендарная Синильга собой и олицетворяла.

Отчасти В. Черников оказался прав. Стал «иным» но оставался верным «путеводной звезде» до конца жизни, может быть, сам того не подозревая, и автор песни «Синильга». Да, выбранное им магистральное поэтическое направление было, в итоге, иным, чем то, на котором он когда-то сделал первые шаги. И жизнь складывалась так, что в ней писателю, редактору, общественному деятелю Г. Карпунину долгое время места «метеоритной» романтике вроде бы совсем не оставалось. Но все же огонек «путеводной звезды» не потухал, не исчезал, и за плотной житейской облачностью ждал своего часа.

И вот в середине 1990-х годов он вдруг снова вспыхнул — Г. Карпунин опять вернулся к теме Тунгусского метеорита, написав большой цикл «Меторитный лес», ставший настоящим украшением составленного им сборника стихотворений участников тунгусских экспедиций и «космодранцев» под тем же, что и песня, названием «Синильга». Ну а сама книга стала своего рода проталиной в тот светлый, чистый и высокий мир, которым всегда дорожил Г. Карпунин.

Есть в сборнике принадлежащее перу Г. Карпунина ностальгическое «Воспоминание о Синильге»:

 

Уже зарастают следы катастрофы.

На просеке старой цветет Иван-чай.

Синильга, Синильга… Забытые строфы

Однажды на память придут невзначай…

 

Синильга как первая юношеская любовь опять напомнила о себе.

Летом 1997 года, благодаря друзьям-«космодранцам», Г. Карпунин совершил свой последний поход к Тунгусскому Метеориту. Красавица-Синильга, как и в далекой молодости, махала ему вослед «березовой веточкой». Теперь уже прощаясь навсегда…

Через год, в декабре 1998-го, Геннадия Федоровича Карпунина не стало. А нам в наследство остались яркие талантливые стихи, оригинальные литературоведческие исследования, интересная проза. А еще — песня, которая еще не для одного поколения романтиков будет по-прежнему задушевным другом.

 

* * *

 

Вот лишь несколько историй о том, как подчас появляются на свет, теряют своих создателей и уходят «в народ» песни. Но подобных эпизодов на самом деле несть числа. И за каждым — замечательные таланты, по тем или иным причинам оставшиеся в тени своих получивших признание и любовь творений. Впрочем, по сути, по причине одной и главной — пожертвовали собственным именем и известностью ради того, чтобы рожденное ими детище оставалось жить во времени, радуя, печаля или вдохновляя людей.

 

4 «Сибирские огни», 1965, «9.

5 Чикин Л. Земляк, товарищ… Воспоминания о В.М. Шукшине. // «Сибирские огни», 1978, №1, с. 139.

6 «Гимн торжествующей любви». // «Сибирские огни, 1994, №№3-6, с. 65.

  • 1
    1
    34

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • vpetrov

    Про Кольку и Раю, в детстве, слушалось, как про Ромео и Джульетту. Но - с соседней улицы. Просто , драматично, светло и пронзительно. Легко понятны чувства Василия Шукшина, чуравшегося фальши в жизни.