Alterlit

Чай с малиновым вареньем (на конкурс)

        Я смотрю на неё — чистенькая, беленькая, так и не скажешь, что из соцсетей. Спинка ровненькая, волосы в колосок. Глаза большие, карие. Если обидеть такие глаза, то не плачут они, а разбиваются на осколки. И имя беззащитно доверчивое — Аглая. Зря она здесь, конечно. Не для таких тут.

        — Итак, — подытоживает главред, — никого не арбузю, но мы впервые выходим в бумаге. Так что подписоту не разочаровывать. Аглая, особенно все надеются на тебя.

        Девушка застенчиво улыбается. Она писала комментарии под нашими постами ещё тогда, когда контркультурный журнал «Анабасис» выдавал на гора истории об Алистере Кроули да как москвич два месяца насиловал макаку. С учётом того, что в комментариях паслись анемичные личности, грезившие о революции эонов, Аглая парила вокруг нашего журнала как святой дух. Её тихие добрые комментарии были интереснее самих текстов. Она же написала для нас обзорную статью о гностических Евангелиях под названием «Мать моя, святой дух», в которой рассказала, что в арамейском языке слово «дух» было женского рода. Редакция решила, что открытие можно использовать для построения метафизического феминизма.

        Такого голубя «Анабасис» упустить не мог. Но, как это часто бывает у тех, кто живёт на донаты, новое лицо обрадовало не всех.

        — Глаш, о чём писать будешь? — невинно осведомляется наша звезда, Берта Побокина. — Хочешь со мной реп делать?

        Высокая, с каре, которым можно упрямо тряхнуть, Побокина обожает репортажи с погружением. «Иммерсивочка», — как она говорит. И, чего уж там, Побокина погружается на самое дно. До сих пор помню, как во мне боролось отвращение с возбуждением при вёрстке номера, в котором Берта описывала работу проституткой. Там не было ничего в духе «чудом избежала первой ночной смены» или трогательной истории о том, что переспала только с одним милым клиентом. Берта честно и во всех подробностях отработала передком, о чём написала хищный текст, расклевавший язву дешёвой проституции. В другой раз Побокина проникла в гарем какого-то русского многоженца, сумевшего наделать чуть ли не полсотню детей, и даже забеременела от него, чтобы позже сделать аборт. Текст начинался очень смешно, с описания неказистого деревенского дома, распираемого детьми, и суетливого причмокивающего хозяина, который позже покрыл Берту «бородой, как вонючей попоной». Заканчивалось всё пронзительным монологом, где Побокина на одном дыхании, каким-то жутким верлибром описывала комнату жён, похожую на барак, в которой те молча вынашивают наполовину любимых детей. Во время монолога Берте делали аборт под местным наркозом.

        В общем, такой вот поход вглубь страны. И Берта Побокина в его авангарде.

        — Спасибо большое, — стесняется Аглая, — но я ещё сама не знаю, о чём писать. Может, есть какие-то идеи?

        Остальные хмыкают и переглядываются, будто в компанию прожжённых столичных циников затесался наивный провинциал.

        — Дружки-пирожки, — напоминает главред, — главное дедлайн не срывать. Лады? Ну тогда по коням.

        На улице я догоняю Аглаю и мы некоторое время идём молча. Затем она начинает говорить так, будто мы давно знакомы:

        — Я думала у вас там… более анархично, что ли.

        Я отвечаю, как нахватавшийся мудрости обыватель:

        — Чтобы сделать что-то стоящее, нужны две вещи: чёткое планирование и ограниченное время.

        Аглая улыбается — не таких советов ждёшь от журнала, где рассказывают о том, как своими руками изготовить канглинг — тибетскую флейту из бедренной кости человека.

        — Чтобы сделать что-то стоящее, нужна только одна вещь. Талант.

        Девушка произносит трюизм просто и честно, без осмеивающей его иронии и без ужимок. Я таю от такой непосредственности.

        — Эй, я же простой работяга! Моё дело подбить в макет всё, что вы там понапишете. Так что я могу позволить себе говорить глупости.

        — Это все могут себе позволить, — вновь улыбается Аглая.

        Мимо с оглушительным хлопком проносится мотоцикл. Ноги тут же промокают. Мелкая осенняя морось режет лицо:

        — Ваня, твою мать! — ору я, потрясая кулаком.

        — Ваня? Это Веденеев проехал что ли?

        — Кто ж ещё будет по мокру так гонять? Хотя ему чётко передали: второй реп из травмы нафиг никому не нужен.

        — А что вы можете о Веденееве сказать? — вдруг спрашивает Аглая. — Мне нравится, как он пишет.

        — А мне — нет, — грубовато отвечаю я.

        — Почему?

        — Потому что Веденеев — это такая Побокина на минималках. Берда, грубо говоря, по женским темам работает, а Ваня окучивает мужские. Только у него не эти, как их, иммерсивочки, а такие пацанские движняки. Но они, как бы сказать… вторичны, что ли. Не до конца. Он будто за Побокиной подсматривает, но если Берта свои темы старается прожить, Ваня скользит по ним по касательной. Взял и пошёл охранником отработал в борделе. С хулиганьём на выезда гонял. С бомжами как-то неделю прожил. Завалился к нам в редакцию, даже не вонючий. Ну и материалы у него такие же простенькие. Хотя я не редактор, не мне судить.

        Я не могу остановиться, и даже поспешная оговорка не может скрыть наболевшего.

        — Вы его просто недолюбливаете почему-то. А мне он кажется таким Гиляровским, — и, заметив мой возмущённый взгляд, Аглая с улыбкой добавляет, — на минималках, конечно.

        Мы снова идём в молчании. Печально глядят фонари. Дождик сбивает последние листья. С обочины вдруг раздаётся:

        — Совсем исхудал. И волосы отросли. Долгие дожди.

        Веденеев зачёсывает назад мокрые волосы, словно это требовалось сделать только сейчас, и улыбается растерянной улыбкой мальчишки, как бы ещё не знающего, что он пишет гениальные стихи.

        — Мацуо Басё, — прислонившись к мотоциклу, поясняет Веденеев, — такой был поэт. Оу, дружище, что у тебя со штанами? Это я так? Прости-прости! Правда не хотел!

        Во все времена, от пещер до космоса — главное вовремя устранить конкурента. Я мучительно соображаю, что бы такого ответить, но на ум не приходит ничего умнее, чем припев «Басё — то да сё!».

        — Аглая, вы желаете со мной прокатиться?

        И ведь не было в предложении вопроса. Только властно протянутая рука. Веденееву трудно отказать — худощавый, высокий, с небрежными длинными волосами и тем ошибочно кротким взглядом, который скрывает порок.

        Фамилия ещё такая ледяная, иней будто.

        Аглая берёт предложенный ей шлем и виновато мне улыбается.

        Может, не так уж она хороша?

        Да нет, просто я говно.

 

        Парадокс в том, что труд верстальщика невидим, хотя он у всех на виду. Похвалят авторов, засмотрят фотографии, а тому, кто определил композицию, не достанется ничего. В лучшем случае скажут: «Хорошо сделано», в каком-то среднем роде скажут, будто оно само всё сделалось, без моих бессонных ночей с выравниванием и вытягиванием.

        А ведь так-то я делаю макет, то есть пашу ещё и за дизайнера, и только потом верстаю итог. Да и кому нужна чистая вёрстка? Всё надо увязать с сайтом, заставить работать на мобильных устройствах, то есть я ещё и фронтенд-разработчик. Благодаря мне революционеры могут зайти на «Анабасис» и прочитать о новой стратегии сопротивлению капиталу. Знает ли придумавший её профессор из уютного кампуса, что я как раб пашу на него в цифровых копях? Знает, конечно. Потому и обольщает юнцов.

        Ещё никто не желает соблюдать объём. Все боятся стать меньше, трясутся за каждое своё слово, будто у нас тут вещает очередной Махди. Я уже верстаю законченный макет, а главред присылает расширенный очередным умником текст, просит впихнуть, и с каждым номером это моё впихивание всё больше похоже на секс с нелюбимой и страшной женщиной.

        Особой многословностью грешит Галя Лысак, журнальный философ и теоретик. Вроде бы — потому что Лысак единосущно пребывает сразу в четырёх лицах. Она так и зовёт себя — Банда четырёх, ибо считает, что в её голове сожительствуют четыре разные личности. Ладно бы только это, но ведь сии особы ведут постоянную борьбу за право обладания Галей Лысак! Причина войны мне кажется ещё нелепее, нежели война между Болоньей и Моденой из-за украденного ведра. Ну даже если личностей и правда четыре, ум ведь всё равно один!

        — Мы сознательно занимаем позицию вненаходимости, чтобы иметь право озвучивать фигуры умолчания, — на разные голоса разливалась Лысак, — наша позиция не прихоть, а лишь попытка избежать понятийного капкана, из которого нельзя говорить о том, о чём следует молчать.

        На это Веденеев отвечал примерно так:

        — Галя, твой понятийный капкан — это Барнаул, Алтайский край.

        Больше всего на свете Банда четырёх не любила, когда упоминали её настоящую фамилию и малую родину. Тут ей можно было лишь посочувствовать. Кто в здравом уме подпишется на Галю Лысак из Барнаула? А вот Банда четырёх из «Анабасиса» совсем другое дело.

        Признаться, подобные перебранки доставляли мне удовольствие. Верстальщики редко читают тексты, но я читал их все, был тайным критиком и поклонником. На мне держался сайт, я верстал журнал в цифре, а теперь готовил его к выходу на бумаге, но никто не знал, что вдобавок я проводил невидимую редакторскую работу. Сравнивал, писал отзывы, говорил. Я и не думал опубликоваться в журнале. Я всего лишь компенсировал свою незаметность.

        Поэтому каково же было моё удивление, когда в дверь позвонила Аглая.

        Она насквозь промокла и шмыгала носом, и я уже был готов к той сбивчивой женской исповеди, которая обычно приводит в постель, но Аглая сказала, что просто «бродила по осени», придумывая статью. Она с любопытством осматривала моё жилище, остановившись перед книжными полками. Книги высились до потолка, им было тесно и немного пыльно, но в центре, в нише, похожей на киот, темнели иконы с густыми, неразличимыми ликами.

        — Ты верующий?

        — Да нет, не особо… Так, от бабушки остались. Не продавать же.

        — А книги от дедушки? — улыбнулась Аглая.

        — Вообще да. Квартира тоже его. Он был библиофил. Издание Академия знаешь? Тут оно в основном и дореволюционщина. Ну то есть не макулатура. Мне как-то за всё это двадцатку предлагали.

        Я говорю про «двадцатку» так, чтобы было понятно о долларах, но Аглая, потеряв интерес, подходит к окну. Я опять ругаю себя за мещанство. Решил, блин, деньгами поразить! Сразу вспоминается тот случай с Веденеевым. «Басё — то да сё»… ну ё-моё!

        — А Ваня как, не знаешь?

        — Он уехал, — любуясь потёками, отвечает Аглая, — на месяц вроде. Может, больше. Сказал, есть вероятность вообще не вернуться, но материал даже мёртвым пришлёт.

        — Мёртвым? Он что, на войну собрался?

        — Вроде того. Тут уж он не Гиляровский, а прямо Хемингуэй.

        В этот момент я вообще жалею, что впустил её.

        — А Берта? Так-то сроки уже поджимают.

        — Тебе она нравится? — в упор спрашивает Аглая.

        — Да в общем-то нет. Нахрапистость не по мне. Хороший текст любит тишину.

        Аглая смотрит на меня карими глазами. Жертвенный у неё вид, будто на алтарь восходит. И волосы эти, колосок поникший. Девушка словно ждёт чего-то, и я, совершенно забывшись, признаюсь:

        — Мне нравишься ты.

        — Почему?

        Я пускаюсь в судорожные объяснения:

        — Потому что ты другая. Непохожая на остальных. Ты смелее Веденеева, умнее Лысак и честнее Побокиной. Потому что они все что-то от своих текстов хотят, а ты их пишешь, ничего для себя не желая. И люди это чувствуют. Тебя же поэтому взяли. Ты изменишь журнал. Он тоже станет другим. Я уверен, ты напишешь такой материал, что сразу весна настанет.

        — Или навсегда зима.

        — Да ну что ты!

        Мне неловко. Аглая потупилась и тихо говорит:

        — Спасибо. Я тоже считаю, что ты особенный.

        В кровь как кипятком брызнули. Я краснею.

        — Ты настоящий. Такой простой и… честный. Жаль, что ты ничего не пишешь. Разве тебе нравится верстать чужие тексты? Не хочется большего?

        Я совсем пунцовею и предлагаю:

        — Хочешь чаю? С малиновым вареньем? Если что, не от бабушки досталось. Сам делал.

        Аглая отказывается и начинает собираться. Напоследок она говорит, что теперь знает, о чём писать.

        Я вновь чувствую себя дураком.

 

        Во время планёрки на меня опять наехал главред. Так всегда, когда близится новый выпуск, а я не успеваю впихнуть в макет отредактированную статью.

        — Ты когда макет закончишь?

        — Как я его сделаю, если мне десять раз переделанное присылают?

        — Ладно, что там с Ваней? — переводит стрелки редактор. — Он Войну и мир пишет, что ли?

        От Веденеева не было вестей уже с пару недель, и мы начинали побаиваться, что его военный трип закончился где-то в земле. Впрочем, не расчехлялась ещё и Побокина. Только Банда четырёх сдала всё в срок. Я потратил целый вечер на зубодробительный текст о природе истины, написанный с четырёх авторских позиций — двух женских, одной мужской и с позиции серо-фиолетового облака — но так ничего и не понял. Банда сидела тут же. Судя по её спокойному поведению, личности установили временное перемирие.

        — Аглая, как у тебя?

        — Начала писать. К концу недели сдам.

        — Да вы издеваетесь, что ли!? У нас только предзаказов сотни, люди ждут, а вы ничего не сделали!

        Аглая потупилась, зато Банда четырёх тут как тут, аж забурлила:

        — Можно оставить часть журнала пустым. В первом бумажном номере мы предложим читателям стать соавторами и самим заполнять лакуны. Это само по себе сильное высказывание: молчание, необъятность пустого листа, миг прежде всякого творения. Всё и ничего. Будет лучше любого текста.

        Главред устало закатывает глаза, и я вклиниваюсь в разговор.

        — Кхм… я тут кое-что написал. Может, подойдёт?

        Вопреки ожиданиям, никто не фыркает. Все оживляются, разбирая протянутые мною листы.

        — Там, в общем, о поступке, о восприятии любого рода изменений… Ну, я с опорой на Леонтьева, Розанова писал. У меня просто дома там… ну, стоят. Текст об обывателе в целом. Мне кажется, это важно.

        — Об обывателе? — главред удивлён. — Так-то мы антиобывательский журнал. Банда, что скажешь?

        Лысак пробегает текст так быстро, будто его читают сразу четыре человека. На невыразительном лице сначала мелькает некоторый интерес, затем оно вновь становится каменным.

        — Да, мы прочитали, — начинает Банда четырёх, — ты, видимо, не понимаешь, что Розанов — это не столько апологетика мещанства, а как бы немощный интеллигентный ответ могучему вихрю революции. Это попытка отмахнуться груздочком от самой истории. Неудивительно, что Розанова подняли на щит в Перестройку — советской интеллигенции вновь хотелось мещанства, устала она от двадцатого века. То, что Розанов сейчас переживает второе рождение, доказывает, что у нас опять оказалось построено буржуазное общество потребления. В «Анабасисе» оно ни к чему.

        — Розанов там как пример, — пытаюсь оправдаться я, — тут скорее о важности жеста маленького человека.

        — Ну да, это его варенье из малых дел, — Банда четырёх вздрагивает, меняя личность и тон, — чтобы поэты пели, врачи лечили и никто не был свиньёй. Благодушные чеховские заблуждения. Кухонная вера. Сам-то как, крестишься?

        — Дай посмотрю, — неожиданно вмешивается Аглая, и сердце моё бьётся быстрее. Это она вдохновила меня написать. Да и чиркал я только ради Аглаи.

        С замиранием сердца я смотрю, как её губы шепчут мои слова. Карие глаза отражают солнечный блик. Волнительно выбилась прядка.

        — Прости, но это неподходящий текст, — виновато заключает Аглая.

        Я не успеваю оторопеть. В этот момент в редакцию врывается Берта Побокина. Правая рука у неё забинтована. Тряхнув выкрашенными волосами, журналистка шлёпает о стол распечаткой.

        — Моя лучшая иммерсивочка. Видео уже сбросила.

        Все забывают про меня и жадно бросаются к Берте. Даже я тянусь к ней. Побокина же неспешно разматывает бинт.

        Оказывается, Берта сделала репортаж про людей с расстройством BIID, то есть себярезов — тех, кто мечтает отрезать части собственных тел. Им мешают жить родные руки и ноги. Берта в знак солидарности ампутировала себе мизинец на правой руке. Всё зафиксировано на видео. Главред даже затанцевал, просматривая его. В конце ролика Берта засовывает отрезанный палец в бутылку водки.

        — Я напишу текст о концептуальных границах тела! — загорается Банда четырёх, и я вздыхаю — вновь переделывать макет.

        — У меня идея, — неожиданно вклинивается Аглая, —— давайте сделаем квест. Опубликуем в журнале карту-загадку, которая приведёт к месту, где спрячем палец Берты. Ну, если тебе его не жалко, — сбивчиво добавляет девушка.

        Берта пристально смотрит на Аглаю, а затем уважительно говорит:

        — Следующая иммерсивка — с тобой.

        Затем Побокина поворачивается ко мне:

        — Так, и ещё надо, чтобы мой текст был с пятнами крови. Это моя кровь, отпечатки моего отрезанного пальца. Они должны быть в журнале. Сделаешь?

        — Да, конечно, — покорно киваю я.

        И хотя у меня ничего не отрезали, я ощупываю левую сторону груди.

 

        Текст Веденеева даже не стали править, наказав, чтобы я впихнул его весь без остатка. Через каких-то своих знакомых парень попал в тлеющий военный конфликт и, постреливая, написал из окопов о том, зачем гранату засовывают в гранённый стакан.

        Сейчас с Веденеевым всё в порядке. Уже пересёк границу. По его словам, думает писать книгу. Позвал меня её оформлять.

        Но я всё ещё держу побольше места для Аглаи.

        Редактор обещал прислать её текст вечером, и я в нетерпении хожу по комнате. Иконы из книжного шкафа недобро смотрят на меня. Им там не место, они хотят к лампаде. За окном идёт снег.

        — Это шедевр, — всплывает наконец сообщение, — если надо кого подвинуть — двигай. Только не её.

        Сердце моё хочет в пропасть, ум в небеса, желудок и вовсе пропал, там сладостная пустота. Я открываю документ и прочитываю его на одном дыхании.

        Затем сижу, не смея пошевелиться.

        Статья просто ужасна. Она вульгарна, криклива, там про «кости и серебро», там одно склочное перечисление и насмешка, даже ненависть, призыв проснуться, выступить против, избавиться от оков... Аглая обрушилась на обывателя, словно из-за него мир был не готов повзрослеть. «Обыватель — тюрьма таланта», — писала она, и тюрьмы эти нужно разрушить, «даже если заключённые стоят на их страже». В тексте почудилось то вкрадчивое внимание, с которым Аглая расхаживала по моей квартире.

        Я не могу это читать. Мне больно, будто я во всём виноват.

        Экран гаснет. За окном усиливается снегопад.

        — С макетом не затягивай, хорошо? — а когда я не отвечаю, редактор добавляет. — Ау? Ты слышал?

        Я корплю над макетом до полуночи, но раз за разом возвращаюсь к Аглае. Она должна была осветить журнал, а стало только темнее. Куда исчезло её понимание? Доброта? Я просто не могу дать этому ход. Но что же мне делать? Удалить макет — подло. Тайно его изменить? Макет всё равно просматривают. А то было бы как в кино: подписчики раскрывают долгожданный номер, а там их встречает Сказка о Золотом петушке... Нет, так тоже неправильно. Это не поступок, а какая-то ужимка.

        — Ты там в Веденеева решил поиграть? Ответь!

        Меня тошнит от приказного тона редактора. Я терпеть не могу Веденеева, везде побывшего по неделе. Если бы можно было умереть на недельку — он умер бы. И Побокина эта, любящая себя настолько, что ей не страшно себя уродовать — главное, сделать это под камеру, со словами в вишнёвых губах. Или Банда четырёх, которая переключает в себе личности, как на механике, и тоже не всегда выжимает сцепление. Ну и я, исправно обслуживающий весь этот цирк и верящий, что однажды меня позовут в нём выступать.

        Неожиданно вспоминается цитата из моей отвергнутой статьи. Я подхожу к шкафу, нахожу нужный том и перечитываю:

        — «Что делать?» — спросил нетерпеливый петербургский юноша. — «Как что делать: если это лето — чистить ягоды и варить варенье; если зима — пить с этим вареньем чай».

        Вот оно! Я не почту их ни действием, ни бездействием. Я займусь своим. Не буду ни отрицать, ни поддакивать. Над моей головой не будет реять ничьих флагов. Я обращусь к тому, что люблю сам, без подсказок. Заживу собственной маленькой жизнью, сбросив со спины все их умствования. Им ведь надо на кого-нибудь опираться. Им ведь требуется кого-нибудь отрицать. И пусть редакция оборвёт телефон — они ещё не поняли, что их, как и всякую осень, просто накроет снег.

        Не закончив макет и не ответив редактору, я отключил всю технику и пошёл на кухню. Поставил на плиту чайник. Достал из шкафчика малиновое варенье. Смело зачерпнул чайной ложкой.

        За окном наступила зима.

 

#наперекорсистеме #конкурс_alterlit

  • 3
    3

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • goga_1

    и? против кого пойдём? прочитав, я уже рогатину наточил

  • shevnat
    Сквозняк 01.12.2021 в 22:12

    Супер! Мне очень понравилось! Назад к хорошему от "более лудшего" - тоже ведь наперекор.)

  • bbkhutto
    Lissteryka 02.12.2021 в 09:34

    ээмм..

    что это было?  

    в целом скучно и натужно и с претензией

    мне почему-то обидно за некоторые умные слова, вставленные в этот текст