Alterlit

Лотофаги (9)

Юлька поднялась рано, приняла душ, устроила порядок в квартире и собрала вещи. Позавтракав, она позвонила в городскую администрацию и договорилась о встрече с чиновником, курирующим ситуацию на трассе. Чиновник назначил ей встречу.
В 11:18, закончив интервью, Юлька вышла из здания на площадь с готовым материалом для лонгрида. Она решила пообедать в близлежащей столовой — в той самой столовой, куда отправилась она в первый день своей командировки.
Было душно и ветренно — деревья как сумасшедшие раскачивались из стороны в сторону. Зрачок солнца, забельмованный тонкой облачной пеленой, лил мутный жёлтенький свет на безлюдные улицы. В центре города захолустно пахло костром. Одичалый уездный уют Гагарина одновременно давил и приятно волновал душу. Казалось, здесь можно жить по-простому: ходить в залатанных брючках с вытянутыми коленками, покуривать дешёвые сигареты и по десять лет ждать на бирже работы. Это ощущение было таким родным, таким естественным, что мгновенно вызвало жуткую ненависть к самой себе, к своим корням, всей своей судьбе. В попытке побороть эту ненависть, отвлечься, Юлька полезла в инстаграм, где были спасительные картинки с Бали, яхты в порту Майами и уличные музыканты Парижа. Баду, Фейсбук, Твиттер. Винегрет из красивых фоток, видосиков, и комментариев. Клиники пластической хирургии. Бесконечные предложения сделаться брокерами, барберами и бариста. Заработок на биткоинах. Бои без правил...
Телефон зазвонил. Номер был незнакомым. Юлька сняла трубку.
— Добрый день. Юля?
— Здравствуйте.
— Я — Анжела... Вы брали у меня интервью на днях... В коллективных садах, помните? Неумоина, Анжелика Андреевна.
— А, да, здрасьте... Статья пока не готова. Я вам пришлю на согласование...
— Да-да-да, — перебила Неумоина — я счас по другому поводу звоню. Вы ещё не уехали от нас?
— Нет, я в Гагарине. А что?..
— Юля, а давайте встретимся? У меня есть информация, которая вам... в общем... нужная информация.
— А что такое? По поводу чего?
— Знаете, я вам смогу только половину рассказать, остальное вы должны сами увидеть, а то не поверите...
— Да, я слушаю — навострилась Юлька.
И Неумоина начала рассказывать. Она сообщила о неудавшемся эксперименте властей с грибницей; о том, что ради биоэкспериментов гагаринскому лесу изначально и был дан статус заповедной зоны и о том, что там под землёй имеется целая научная лаборатория, которую решением ФСБ в ближайшее время должны упразднить.
— ...но самое главное — заканчивала свой рассказ Неумоина — это то, что стало результатом эксперимента. Вы никогда не поверите, пока не увидите своими глазами. Я вас очень прошу, приезжайте сюда, в сад. Вы сами должны всё увидеть...
Юльку била дрожь. До столовой оставалось всего-ничего. Юлька ворвалась внутрь, взяла пирожки и кофе и, завернув всё это, полетела обратно, к машине.
«Неужели, удача? Если правда, к утру обо мне будет знать весь мир!» — резвые, проносились мысли в её голове.

Неумоина, собрав обед для Наталья Игоревны, оставшейся с новорождённым детёнышем в лесу, пила кофе в своём доме, после бессонной ночи, когда в свете принесённого фонаря они несколько часов окапывали участок земли с семейством грибов. Они пытались делать это таким образом, чтобы не повредить нити мицелия в земле, надеясь бережно перенести выкопанный дёрн на чердак в доме Неумоиной и расплодить грибы там. Но едва с превеликим трудом Неумоина втащила всё это в дом, как грибы начали чахнуть. Это было заметно по чуть сморщившейся кожице на шляпках. Неумоина даже всплакнула от досады. Стало очевидным, что если уже грибы не могут жить вне связи с грибницей, то и детёнышам тоже не выжить. Ночью же, орудуя лопатами, женщины сговорились в случае неудачи с переносом грибницы в особняк, привлечь на свою сторону журналистку из Москвы. Юлька, мечталось им, получив порцию райского удовольствия, также будет захвачена сохранением грибницы и сделает всё возможное, чтобы повлиять на исход дела. Когда в новостях появится молния о готовящемся лесном пожаре, организованном с целью сокрытия следов таинственного эксперимента, власти вынуждены будут изменить свои планы.
Теперь Неумоиной было необходимо дождаться Юльку и, проводив её на место, раскрыть тайну заповедника...

Проснувшись, Илья съел омлет, вынес телевизор на веранду и, расстелив поверх кресла полиэтиленовую плёнку, — ею мать укрывала клубнику на заморозки, — уселся за стол. Развернул на скатерти газету с телепрограммой. Будничная сетка телевещания пятого телеканала, — а это был единственный канал, который хорошо показывал в «Речнике» — предлагала нехитрое меню: «С добрым утром», «Мультфильм», «Дежурная часть», «Новости», «Наука сегодня». Илья сверил время и догадался, что сейчас, вероятно, должны показывать «Дежурную часть». Он взял в руку двойной пакет, отлил внутрь немного лака и, включив телик, начал учащённо дышать.
Журналист в студии, озаряемой софитами, стилизованными под проблесковые маячки, рассказывал о новом повороте в деле загадочной гибели солдата-срочника в закрытой военной части на границе с Китаем. В борьбу с комитетом солдатских матерей, организовавшим митинг в Абакане и забрасывавшим прессу петициями, вступило региональное отделение Союза Офицеров.
Два этих слова крепко засели Илье в голову. Он сразу же догадался, что Союз — это имя, а Офицеров — фамилия. И ему сделалось страшно.
— Союз Офицеров — кто это? — прошептал он обескровленными губами и, беспомощный, покосился в экран, не находя ответа. В кадре возникали ровные прямоугольники из однообразно одетых людей: высоко задирая ноги, они мерно стучали сапогами об асфальт плаца; в зелёных мундирах, они синхронно выкрикивали приветствия командирам, потом затянули песню. Союз Офицеров был многолик, грозен и внушал трепет. Офицеров подавлял собой всё. Он мог выследить его и прийти прямо сюда. А значит нужно сидеть тихо. Илья сгорбился и приник столу, умаляя себя, — не дай бог, мириады злых глаз обратит на него Офицеров. Хоровая песня возносилась над плацем и ударяла в окна веранды, отзываясь дребезжанием стёкол. Или это кастрюлька с лаком взвенивает от боя подошв?
Всё исчезло в одну секунду. Илья обнаружил себя сидящим на стуле: он глядел за окно, где омытые солнцем ветки качались на фоне голубого неба, а вокруг господствовала тишина и скука.
Илья вновь уткнулся носом в пакет...

Ни свет ни заря Чубаров с Женей Тягом, верным его напарником в делах и загулах, выехали в «Речник». На загородной трассе машины встречались нечасто. Включив музыку на полную катушку, приятели покуривали в приоткрытые окна, обсуждая предстоящее дело.
С того дня, в который они начали промышлять травлей и запугиванием Ильи, добиваясь от него пересмотра сделки, первоначальная неподдельная злоба по поводу потери денег, сменилась эмоцией упоения своей властью, близкой к садизму. Уже сам процесс преследования Ильи казался им ценным. Приятно было ощущать себя на голову выше «этого долбоёба» и безнаказанно избивать его. У них появился один на двоих секрет, важное объединяющее ремесло, оно как будто придавало им веса, наделяло значимостью. По вечерам, выпивая, они уже не стеснялись размышлять о прелестях этого ремесла и даже полушутливо мечтали зарегистрировать коллекторскую контору, которую, точно по недосмотру судьбы, в Гагарине до сих пор никому не пришло в голову учредить. С тем же настроем выехали и сегодня.
Порассуждав о том, как лучше пройти на территорию сада, оставшись незамеченными; где оставить машину; как и у кого выяснить адрес и, наконец, какими тропами подбираться к даче, чтобы не упустить Илью, приятели свернули с трассы на покрытую слоем пыли грунтовку.
Здесь Чубаров остановил машину. Вдвоём они вышли в поле — разнотравье скрыло их ноги. Они встали невдалеке друг от друга, расстегнули ширинки и окропили золотыми струями разросшийся иван-чай.
— Допустим, мы его счас сдадим Гургену, да? — спросил Тяг на выдохе — А если мать в мусарню побежит?
— Не-не... Не боись. Если она там, мы его не тронем... Сидеть за него ещё... Просто припугнём. Скажем, типа, давайте тут аккуратнее, а то мало ли что может случиться... Покурим?
Застегнувшись, оба вернулись в салон и вскоре подъехали к саду. Чубаров оставил товарища у машины, а сам на десять минут пропал в сторожке Кристины и когда вышел, с ним был её сын, Милан. Милан поднял шлагбаум — авто друзей въехало на территорию «Речника».
— Короче, — оживлённо заговорил Чубаров — у него дом номер 17. Двадцать третья линия по правой стороне. Считай!
У 23 линии, под сенью деревьев, машина остановилась. Чубаров и Тяг выбрались из салона и двинулись вдоль дороги, высчитывая по номерам указанным на стенах домов дачу Евхаритских.

Воображаемые звуки и видения мешались с телекартинкой и обстановкой веранды. Ожидая прихода Союза Офицеров, Илья в страхе прислушивался к внешним звукам. И вот снаружи до него долетел шёпот и шорохи. Илья испугался, аккуратно завязал пакет, сунул его в карман и притих, сидя в кресле. Сделал вид, что с увлечением смотрит очередную серию телемыла. Шурина Чубаров послал в обход, думая, что как Илья побежит в окно, Тяг его схватит, а сам осторожно вошёл в дом — на веранде, в кресле виднелась макушка Ильи. Уже развязно Чубаров подошёл к нему и присел на стул рядом. Илья с беспредметным ужасом душевнобольного в глазах уставился сквозь вошедшего.
— Чё, блять, — борзо произнёс Чубаров — добегался?!
Илья остановил взгляд на Чубарове и только теперь понял, кто перед ним. Это почему-то разозлило Чубарова: он с силой пнул ногу должника.
— Чё ты, сука тормознутая! Торчок ебучий!
Хотел было врезать ещё раз, но вовремя сообразил, что в доме могут присутствовать посторонние.
— Мать дома? — спросил он, приглушив голос.
Илья скосорылился, повёл взгальным глазом и промычал:
— Нету...
Чтобы проверить Чубаров покосился в сторону коврика — на коврике розовели женские тапки. Это прибавило ему храбрости. Чубаров достал из кармана заготовленную ручку и блокнотный листок, бросил перед Ильёй,
— Пиши, блять! Мама, я уехал на работу в Смоленск... Вернусь через полгода...
Илья молча смотрел на нежеланного гостя. Чубаров взял карандаш и впихнул его в руку Илье, процедил через зубы:
— Пиши, сука! Нет бабла, руками отдашь.
Илья начал процарапывать буквы на тонком листке, и, как только закончил, пришелец схватил за ворот и сильным движением точно подростка вытащил его худое тело из кресла.
— Пойдё-ём... — протянул, играя желваками, Чубаров — Поедешь с нами.
Он вытолкнул его, осоловелого, за порог и тут уже дал волю кулакам, нанеся несколько крепких ударов в затылок. Илья в ауте беспорядочно задвигал руками, в глазах у него помутилось. Тяг вышел из-за угла дома и стал помогать приятелю тащить должника. Спотыкающийся, провожаемый их тычками и шиканьем, Илья повлёкся к машине.

Прижав младенца к груди, Наталья Игоревна лежала на языке, окутанная слюнной карамелью с белёсыми прожилками. Ей, пребывавшей в блаженном анабиозе, грезился напоенный теплом и светом потусторонний мир — мир, который едва ли можно описать словами.
То, что она чувствовала сейчас, было действительной сладостью материнства, великим таинством любви и взаимности. Вся её прежняя судьба теперь представлялась далёкой, казалась чужой и неважной, словно одноцветный узор из случайных событий, вытканный глупым жестоким мастером. Отстранённая, она взирала на этот меркнущий мёртвый узор, радуясь своему чудесному преображению, и всё трепетнее, всё ласковей прикладывалась губами к стеклянной головке сына. Речь, суета обыденной жизни, опыт взаимодействия в стаде людей, привычки — всё, чему обучилась она за полвека, всё это растворялось и угасало за невнятным шёпотом грядущего инобытия. Она готовилась жить заново, жить одними инстинктами.
В такую минуту что-то насторожило её. Это были голоса, раздававшиеся невдалеке. Угроза? Неслышно заплакал ребёнок. Один из голосов принадлежал Неумоиной — его Евхаритская узнала сразу. Но следом донёсся говор враждебный, мужланский, злой — он нёс опасность. Шёпот грибницы твердил ей, что племя мужчин есть мерзость и зло и им нельзя находиться здесь. Хищническое чувство открылось Наталье Игоревне. Шерсть на нагом её теле вздыбилась, мышцы напряглись. Она оскалилась и упреждающе зарычала. Положив малыша на язык, — язык тут же укрыл его, — Наталья Игоревна выползла из слизи и плёнок и в несколько прыжков добралась до кустов; прислушалась. Говор становился всё ближе. Евхаритская затаилась в ожидании жертвы.

Неумоина помогла Юльке перебраться на территорию заповедника и теперь вела её к зонтичным кущам борщевика.
Учуяв запах, Юлька испытала лишь слабый прилив того возбуждения, что посетило её два дня назад, когда она обедала у Ильи. Без каждодневного приёма таблеток её женственность превращалась в фантом. Она с недоверием посматривала на Неумоину, а та, перенося свой опыт на спутницу, таинственно и нежно улыбалась от мысли, что так полюбившееся ей чувство теперь доступно кому-то ещё.
Когда подошли к ядовитым зарослям, Юлька занервничала.
— Да вы что! Вы знаете, что эти... вредные...
— Не бойся — перебила Неумоина — я всё знаю. Укутайся поплотней и иди за мной.
Они полезли сквозь борщевик. Юлька сделалось даже скучно, ей стало казаться, что Неумоина обманывает её. Но зачем? Уже впереди сквозь толстые трубки стеблей замаячило обласканное солнцем святое пространство, как вдруг им навстречу поднялась тень дикого зверя. Прыжок — и тень обрушилась прямо на Юльку. Неумоина только успела крикнуть:
— Наташа!
Юлька сбросила с себя зверя и в тот же миг сообразила, что зверем была женщина и что она уже встречалась ей раньше. То была даже и не вполне женщина, по крайней мере атаковала она вовсе не так, как атакуют женщины, уязвлённые ревностью или обидой; нет — напавшее существо охотилось и Юльке предназначалось стать жертвой.
— Наташа — стой! — судья отпихнула Евхаритскую в сторону, дав жертве необходимую передышку.
Ноги сами подняли и понесли Юльку сквозь борщевик. «Прочь! Прочь! Прочь!» — одна эта мысль стучалась в голову. Сердце молотило в сто раз быстрее, мышцы сокращались как бы под током, дыхание сбивалось, а ноги становились всё тяжелее, всё мягче. Позади под ухом не стихало грозное боевое сопение. Треск ломаемых веток вырывался из-за плеча. Едва Юлька выскочила из зарослей борщевика, существо настигло её и вцепилось в волосы и повалило и било и царапало её по лицу и упрямые челюсти уже вгрызались в кожу гортани. Страшная пляска совершалась над Юлькой. Когда судья добежала до места казни, свет угасал в глазах жертвы.
Неумоина рухнула наземь и, сжав Юлькин воротник, стала трясти её:
— Юля! Ю-уля!
Всё ещё находясь в состоянии животного ожесточения, Евхаритская ходила возле них кругом.
— Зач... Зачем? — судья захлёбывалась слезами, — Зачем ты?.. Юля! Юля!
Наталья Игоревна и сама не могла объяснить, зачем сделала то, что сделала. Она лишь беспомощно оглядывалась по сторонам, по-прежнему ощущая угрозу, источаемую уже бездыханным телом.
— Зачем?! — рыдала судья — Наташа... Мы же... Я же специально её привела. Мы же хотели...
Наконец, Евхаритская вышла из транса и обратилась к себе с тем же вопросом: «Зачем?» И ей мгновенно открылся ответ:
— Она бы нас выдала... Она... Он — мужчина.
Судья мгновенно умолкла. Она подняла кверху зарёванные глаза и произнесла чужим, хриплым голосом:
— Кто?
Наталья Игоревна, казалось, только теперь расслышала собственные слова и, точно желая проверить их, подломилась в коленях; резким движением задрала платье на журналистке. Под трусами ясно вырисовывались гениталии мужчины. Неумоина ахнула и застыла, не зная что думать о происходящем. Слёзы ещё катились из её глаз. Она нежно гладила Юльку по голове, тихо-тихо шептала:
— Всё равно... Зачем нужно было? Я не понимаю, не понимаю...

 

  • 2
    2

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.