Alterlit

Лотофаги (8)

Настало утро. Неумоина обзвонила коллег и знакомых и, сказавшись больной, выпросила себе недельный отпуск. Потом она разыскала номер полковника ФСБ, — они встречались в возрасте созревания, — и напросилась к нему на работу — поговорить.
Пока машина неслась по трассе, Неумоина поведала новой подруге историю своих взаимоотношений с Андреем — так звали службиста, на встречу с которым они отправились. Знакомство это тянулось ещё со студенческих лет. Завязался, как тогда казалось, образцовый роман. Андрей приносил к её порогу цветы, звал в кино или на дискотеку, был исключительно вежлив и благонравен. Вечерами они вместе прогуливались под ручку вдоль улицы и говорили только на отвлечённые темы, затем у кустов возле подъезда они чопорно целовались, а как он начинал лезть под юбку, она нежно обзывала его маньяком и убегала, потому что шёл уже одиннадцатый час и «бабушка волнуется». Напоследок она многообещающе глядела ему в глаза, а он, скрывая досаду, обрывал и мял в пальцах листья с кустов сирени. Всё это напоминало игру двух самолюбий: Андрей не желал выходить за рамки привычных поведенческих шаблонов, а Неумоина это видела и бесилась. Как и все, она хотела «настоящей любви» и, чтобы не продешевить, по-женски высчитывала, сколько может стоить её заветная девственность. Наконец, Андрей перестал отвечать на звонки, и от подружки Анжела узнала, что ухажёр её ищет другую. Неумоина взволновалась сердцем, пригласила его к себе и запросто отдалась в туалете, пока глуховатая бабушка смотрела телевизор в соседней комнате. Впоследствии, то отдаляя, то приближая его к себе, она ещё долго мучилась девичьими мечтами о «настоящей любви», пока они окончательно не расстались, сохранив, однако, приятельские отношения.

Без четверти 11 джип припарковался на автостоянке близ здания управы. Неумоина попросила соседку остаться в машине, а сама подалась в столовую, где её должен был дожидаться Андрей.
Оставшись в одиночестве, Наталья Игоревна прокручивала в голове рассказ судьи, опасаясь того, что столь давняя и сложная связь навряд ли позволит выудить необходимую информацию. 
«С чего бы ему всё ей рассказывать?..»
Наталья Игоревна нетерпеливо потирала руки, глядела в окна на пешеходов, сновавших мимо, и нервничала. Ей стало казаться, что судья сдаст её ФСБ, а сама займётся грибами. И сколько не гнала Евхаритская эти мысли, называя их бредом, ей не легчало. Наконец, она уже совсем собралась уйти, но тут из кафе вынырнула Неумоина. В выражении её лица читалось еле скрываемое изумление. Судья подошла к машине, села за руль и забормотала:
— Так, Наташ... В общем, это самое, мусор-то из Москвы к нам привозили, знаешь зачем? Они там эксперименты проводят. Вообще, как он сказал, заповедник с самого начала и делали для экспериментов... Оказывается, грибы, ну вот эта вот плесень, дрожжи там, ржавчина всякая, они разрушают мёртвые останки, понимаешь? Без грибов нас уже всех завалило бы листьями, деревьями гнилыми и так далее. Уже все океаны мусором бы засыпало. А грибы жрут этот мусор и получается перегной. Он мне так сказал. Но пластик не гниёт. И они, — в смысле учёные из Москвы, — тайно завозили к нам всякие пластиковые отходы, — пакеты, игрушки разные, — короче, вот это говно, которое загрязняет природу. Они хотели научить грибы перерабатывать пластик. В общем, учёные подсоединяли к грибнице какие-то проводки и пытались большой такой компьютер создать под землёй, природную нейросеть — он сказал. И хотели, чтобы эта нейросеть сама жрала бы пластик, полиэтилен, целлофан, понимаешь? Нашему лесу ради этого и дали статус заповедника. Они это ещё два года назад начали. Но он сказал, что там нифига не получилось, поэтому они всё бросили, а тут ещё наши местные узнали про мусор — дорогу вон перекрыли. И короче из-за этих экспериментов народ туда и не пускают теперь. Вот этих — экологов, юристов из «Гражданского мужества». Понимаешь?
— Что-то я не совсем...
— Ну, что-что — эксперимент у них не удался, показать народу они этот лес не могут, там, говорит, понастроено всякого... Что тут неясно? И он сказал, что они через месяц, может даже раньше, будут рекультивировать почву, чтобы спрятать свалку и все эти тайны... Теперь понимаешь, что это за место такое?
— Я тебе с самого начала говорю, что это животное.
— Наташа, ты чё, не понимаешь?! Оно... то есть эта грибница... она как бы мозг под землёй!
Затаив дыхание, Евхаритская смотрела в окно. Судья повернула к себе зеркало заднего вида, подвела губы и добавила:
— Но, я так подумала, Андрюха сам-то про эти грибы ничего не знает.
— Ты думаешь?
— Да. Хотя вообще он там в курсе всех дел. Считай, любые приказы сверху через него идут. Может просто мне не рассказывает?
— Значит нашу поляну они не тронут?
— Видишь какое дело, если они перероют свалку, я думаю, наше место тоже умрёт. Там же оно связано, под землёй. И вообще, слушай, я тут подумала — может постараться пересадить ко мне на чердак грибы-то эти, а? Или прямо в подвал? У меня всё забором огорожено, чердак большой, я там рассаду выращиваю весной.
— А язык?
— Ну... язык придётся оставить. Как думаешь? Давай попробуем?
Не ответив, мрачная Наталья Игоревна с мольбой и надеждой посмотрела на Неумоину. В её взгляде читалось: «Я на всё согласна, лишь бы спасти грибы...»

После продолжительного разговора судья отвезла Наталью Игоревну в «Речник». Евхаритскую ждала дома нескончаемая череда хозяйственных дел: стряпня, огород, уборка. Неумоина, поскольку она совсем мало спала ночью, ушла отдыхать. По возбуждённым взглядам и по тому, как текла беседа, было ясно, что обе мечтают вернуться в лес и, даже не сговариваясь, конечно там встретятся вечером.
Понурый и задумчивый Илья сидел в кухне, помешивая ложкой остывший суп. Едва Наталья Игоревна вошла, он принялся есть, лишь бы чем-нибудь занять рот.
— Илюша, как дела у тебя? Где Юля?..
Изобразив на лице притворное равнодушие Илья ответил:
— Где-где, в Гагарине она... работает.
— М-м-м — с сомнением протянула Наталья Игоревна — Ясненько.
Суп был съеден и Илья продолжал набивать рот уже одним хлебом. Трудно проговорил:
— Завтра последние дела доделает, и мы уедем.
— То есть?
— Ну, в Москву поедем...
— На пару?
— А чё такого?
Наталья Игоревна пожала плечами и, вынув кружку с антресоли, стала наливать себе кофе:
— Просто я же её совсем не знаю... Что — уже и жить вдвоём собрались?
— Ну да... — соврал Илья, еле скрывая злобу.
— А чё тогда такой убитый сидишь?
— Кстати, она тебе деньги за аренду давала же. Дай мне...
— В смысле — дай?! Я их потратила... Кушаем-то мы с тобой на какие?
— Да, чё, ма — вспылил Илья — нам счас потребуются деньги в Москве... Мне это... на работу ещё надо устроиться!
— Ты нормальный?
— Бл@ть, ты чё не понимаешь что ли, а?!
— Илья, перестань! — почти прокричала Наталья Игоревна со слезами в горле. Замаячила очередная унизительная ссора с собственным сыном.
Илья вскочил со стула, схватил его и ударил об стену — от стула с треском и грохотом отлетела и расщепилась ножка. Илья пнул дверь и выскочил на веранду.
— Да ну нахуй — нахуй всё бл@ть!
Выбежав на двор, он остановился посередине, потом повернул было к огороду, но в последнее мгновение, словно потеряв силу, замер на месте. Руки его тряслись, губы дрожали. Он подошёл к стене дома и, прислонясь спиной к нагретой солнцем обшивке, опустился на корточки. Голова уткнулась в колени, дыхание стало сбивчивым, рот наполнился слюной, которую Илья яростно сплёвывал на траву.
Прошла, может быть, минута, прежде чем Наталья Игоревна выглянула во двор. Из-за двери высунулась её кудрявая голова. Загородившись ладонью от солнца, она отыскала фигуру сына и, неслышно ступая по мягкой траве, подошла к нему.
— Илья — начала она вкрадчиво — Что у вас случилось? Разругались?..
Не поднимая глаз, с тоской и ненавистью Илья плевал на траву. Шмыгал носом. Наталья Игоревна ласково погладила сына по голове, но Илья, вскинув руку, толкнул её.
— Илья — продолжила убеждать сына Наталья Игоревна — она тебе не пара, это же ясно... Она избалованная, и доход выше и положение... ну... сыночка...
Илья медленно поднял голову, с брезгливо-неприязненным выражением посмотрел на мать. Евхаритская невольно отстранилась назад. Глубже всего ранил её этот его взгляд, полный ненависти и презрения. Илья поддразнил:
— Сы-ыночка... Илю-юшенька-а... Как ты меня за@бала своими соплями, параша! Ты же колхозница дебильная! Ты сама не видишь, какая ты параша, а?.. Ф-фу, пи-изд@ц, бл@ть!
Сказав это, Илья поднялся на ноги и быстрым шагом ушёл в дом. В спальне матери он разыскал кошелёк и, вытащив из него несколько купюр, отправился за бухлом. Когда сын проходил мимо, Наталья Игоревна, всё ещё ошарашенная, в глубоком параличе стояла возле стены. С её глаз словно пелена спала. Впервые в жизни она видела, что Илья — ей враг. Значит весь век прожит понапрасну. Не больше, не меньше — враг! Скрипнула калитка, светлая рубашка Ильи пропала за гребёнкой забора. Наталья Игоревна стояла всё в том же жутком оцепенении. И лишь минуту спустя, словно её отпустила десница божья, неверной поступью поднялась на веранду.

Пришёл вечер. Неумоина проснулась в половине шестого в прекрасном расположении духа. В пристройке её особняка имелся фонарик, два спальных мешка и прочие походные принадлежности. Романтическая мысль о том, чтобы «встретить рассвет с любимым» бередила её фантазию. Приняв душ, она собрала в термос еду, нашла складную лопату и, подготовив всё это, побежала к Наталье Игоревне. Но дачный домик Евхаритских был заперт. Неумоина быстро сообразила, что Наталья Игоревна уже в лесу и отправилась следом.
Едва она оказалась за пределами «Речника», как позвонили с работы. Её непосредственный начальник, председатель областного суда Махичев интересовался, не сможет ли Неумоина заняться делом о проверке одной кассационной жалобы: фабрика ELLER, некогда проигравшая тяжбу лесозаготовителям, теперь надеялась на пересмотр дела. Неумоина занималась этими дрязгами несколько лет тому назад и хорошо помнила суть: в ФСБ прознали об умышленных поджогах тайги в Смоленской, Брянской и Тверской областях с последующей продажей горелого леса различным предприятиям по низким ценам. Скоро под давлением Москвы судом был установлен запрет на продажу пиломатериалов такого типа. (По опыту Неумоина знала, что столь серьёзные решения подготавливаются где-то на самом верху, а суды лишь придают уже принятым договорённостям правовой статус.) И теперь то, что гендиректор ELLER вдруг решил оспорить постановление суда казалось странным.
Ссылаясь на директиву из ФСБ, Махичев просил её удовлетворить кассационную жалобу и вновь разрешить продажу горелого леса фабрикам.
И, сопоставив все данные, Неумоина догадалась, что это может значить только одно: где-то вблизи Гагарина планируется крупный лесной пожар. И конечно это будет пожар в гагаринском заповеднике. «Действительно — подумала Неумоина — ведь пожарными работами удобней всего объяснить людям переброску на территорию заповедника тяжёлой техники, необходимой для рекультивации плодородных слоёв. Это же так просто! Сначала власти сами устроят пожар, затем, в процессе борьбы с огнём, зароют экскаваторами тамошний мусор, а, когда всё кончится, ещё и толкнут по сходной цене опалённый брус».
Поразмыслив, Неумоина сделала важный для себя вывод: нужно без промедлений переносить грибы на чердак. Скорым шагом она помчалась к грибнице.

Пока Наталья Игоревна продиралась сквозь лес, в её животе, точно также как в позапрошлое утро, что-то бурлило и переворачивалось, словно там поселился неведомый паразит. Наталья Игоревна делала остановки, снимала трусики, приседала и, широко расcтавив ноги, тужилась, а то сдавливала руками низ своего живота или забиралась пальцами в складки промежности, в попытке ухватиться за околоплодную оболочку и, прохудив её, ускорить страдание деторождения. Но всякий раз кончики её пальцев упирались в твёрдую и гладкую округлость, так что ей, наконец, стало очевидно, что теперь в мир просится нечто совершенно другое. Поняв это, Евхаритская испугалась за свою жизнь. Ей захотелось повернуть назад, чтобы, придя на дачу, незаметно для окружающих запереться в бане, раскалить печь и родить, а после — бросить плод в топку. Случись что-либо, в «Речнике» ей по крайней мере оказали бы помощь.
С другой стороны до бани можно не дотерпеть и тогда придётся лезть в первые попавшиеся кусты, а там, вполне вероятно, её увидел бы кто-то из дачников и всё это обещало ужасные, непредсказуемые последствия. Впрочем, и в лесу она могла попасться чужому глазу. Поэтому Наталья Игоревна собрала остатки своих сил и, скрепив их, решила терпеть до заповедника, чтобы уже там опростаться. Это и было сделано. Не дойдя до борщевика каких-нибудь тридцати шагов, Наталья Игоревна почувствовала схватки. Улегшись в траву, она изо всех своих сил натужила мышцы живота и сейчас же взвыла от боли. Когда она подняла голову, то увидела странный блеск между ног. Господи, это было стекло! Обагрённое кровянистыми выделениями прозрачное яйцо из стекла. Наталья Игоревна вновь напрягла мышцы живота, отчего яйцо выпрыгнуло наружу и оказалось, что это — голенький череп младенца. Младенец двигал стеклянными бровками; моргал, открывал и закрывал рот в беззвучном крике. Наталья Игоревна сделала ещё одно усилие и на траву выпал мальчик, покрытый кровью и белой шёрсткой. Голова у него была стеклянной, но на шее стекло плавно умягчалось, золотело, а затем переходило в обычную человеческую кожу. Она подняла мальчика и, отерев трусами кровь на его гладком черепе, разглядела внутри зеленоватый кочан капусты. На капусте сидела гусеница. Евхаритская не поверила своим глазам: за стеклом черепа, за прозрачными, но живыми чертами лица прямо из шеи ребёнка росла капуста, а в её покусанных листьях таилась оранжево-чёрная гусеница. Наталья Игоревна прижала беззвучно кричавшего мальчика к груди; аккуратно переступая в траве запачканными ногами, поплелась к зарослям — там, в луже возле языка можно было омыть себя и ребёнка. Пуповина тянулась к животику малыша из-под куртки.
Немногим позже с рюкзаком на плече на поляну явилась и Неумоина. К этому времени Наталья Игоревна умылась, обрезала пуповину, и теперь, окутанная слоями слюны, в полудрёме лежала на языке. Она была счастлива на каком-то почти мистическом уровне. Это счастье призывал голос — глас нездешний — голос природы-матери. Малыш, убаюканный им, успокоился и заснул. Проваливаясь в блаженное забытье, Наталья Игоревна подумала, что если бы её первый похожий на слизня детёныш обитал возле языка, он бы окреп и также ластился теперь к ней, волнуя материнское сердце.
Неумоина, пройдя полчища борщевика, кликнула:
— Наташа, Ната-аш! Ты здесь?
Наталья Игоревна услышала окрик вблизи; нагая, вылезла из слизи, оставив ребёнка на языке. Неумоина её заметила:
— Наташка... — начала она.
— Тише! — Наталья Игоревна приставила к губам палец — У меня ребёнок спит... Я родила маленького. Настоящего малыша.
Судья в ответ только выпучила глаза. Вдвоём они проследовали к языку. Младенец мирно дремал, обложенный слюнным сиропом.
— Значит и у меня т-такой будет?! — с заиканием спрашивала Неумоина и, изумлённая, смотрела на свой живот.
— Не знаю, видишь, они разные... Один такой бесформенный, а этот другой вообще...
И они осторожно гладили и ласкали маленькое тельце новорождённого. Когда угас первый восторг, Неумоина рассказала подруге о звонке от коллеги и разъяснила свои догадки. А именно: чтобы рекультивировать свалку, властям нужно устроить лесной пожар. У Натальи Игоревны бешено забилось сердце:
— Я не дам... Пускай вместе со мной жгут... — её голос был полон решимости и тревоги. И, взглянув на малыша, Евхаритская добавила с нежной усмешкой — Ну как я его брошу? Ты посмотри на него...
— А почему ты решила, что он не выживет без этого языка?
— Я не знаю... Просто чувствую и всё...
Наталья Игоревна озабоченно вздохнула. Помолчали.
— Слушай, — наставляла судья — мы должны любыми способами перенести это всё ко мне, поняла?
— Да как?! — взмолилась Наталья Игоревна.
— Давай думать...


16 августа

На ночь Евхаритская осталась в лесу. Чутьё обязало её позаботиться о здоровье новорождённого сына. Евхаритская заметила, что его кожа распрямляется и нежнеет от взаимодействия с белёсой слизью, выделяемой языком. И напротив: если она относила его в сторону и мальчик оказывался под светом солнца, его кожа сохла — тогда он беззвучно плакал, морща стеклянные бровки. Безволосая его голова нагревалась и запотевала внутри. Так Наталья Игоревна подтвердила свою догадку — сын должен постоянно находиться возле языка, чтобы жить.
С того момента, как Евхаритская разрешилась от бремени, она уже больше не надевала на себя одежды. Заметила: белые волосы на её теле стали расти чаще и сделались жёсткими — на ночь она обмазала себя слизью, легла вплоть к языку, и он служил грелкой, а новое утро принесло новый зной, так что можно было обойтись без тряпья. В еде тоже не возникало большой нужды. Лесная пища — гриб и малина — теперь казалась гораздо вкусней и питательной, чем домашнее. Евхаритская верила, что молоко, которым насыщала она своего малыша, нужно получать, питаясь плодами здешних растений.
Главное же, Наталья Игоревна была совершенно счастлива. Мысли и переживания, тревожившие её теперь, словно не принадлежали ей, их навевала грибница. Она успокаивала и дарила любовь. А это было всё, чего хотела от жизни Наталья Игоревна.

Под утро Илья вернулся домой. Вечер он провёл у цыганки. Он затарился спиртным и закуской, ввалился к ней в дом, напугав детей. Вдвоём они устроили пьяный загул. Ныне всё было выпито, но за пазухой у Ильи оставался полулитровый пузырь с лаком «Вяз» — от него, знал Илья, галлюцинации бывают самые долгие и невероятные.
Возвратившись к себе, он сразу полез в холодильник. В кухне царил полумрак, Илья налетел на стул и упал, крепко ударившись лбом о столешницу, и вероятно разбил бы пузырёк с лаком, если бы тот не застрял в рукаве летней толстовки.
Просидев с полминуты на полу в ожидании матери, которая должна была бы проснуться и выбежать на грохот, Илья догадался, что дом пуст и лишь тогда зажёг свет. Позвал развязно:
— Оу-у!
Никто ему не ответил. Илья осклабился в порочной улыбке, вынул бутыль с «Вязом», и, взяв из серванта красивую голубую плошку, которую мать доставала только на праздники, налил в неё лаку. Часто задышал.
В уме создавались какие-то сумасшедшие образы: невразумительные обрывки видений, кляксы, пятна и вспышки вставали перед глазами. Звучал тепловоз и вместе какой-то шаман кипятил говно в луже, а над ним в небе по-ослиному кричали пришпиленные к облакам чайки. И резиновый рыбак закидывал в небо удочку, уловляя их. Потом всё это превращалось в печенье и круговорот красок, потом вновь копошились червями упругие небоскрёбы и хохот разумных высот тряс тапком головокружения...
А потом он уснул.

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • Комментарии отсутствуют