Alterlit

Лотофаги (4)

Едва Юлька распрощалась с хозяйкой, её потянуло в город. Нужно пообедать, прежде чем перетаскивать свой скарб из машины — в квартиру. Она вышла на проспект, поинтересовалась у гуляющих, где можно перекусить, и скоро уже ела в местной столовой любимое ею жаркое с горошком.

Передав ключи съёмщице, Евхаритская возвращалась на КПП. Зной точно ватой окутывал её стан, сушил горло, навевал сон. Давно уже Наталья Игоревна позабыла сколь странны и многообразны могут быть оттенки очарования, когда оно насылается блеском глаз, красотою и силой рук или общим складом фигуры (проще говоря, всем тем, что свойственно подмечать готовым к зачатию девушкам), но вот словно впервые былые переживания наполняли ей грудь. Встречавшиеся по пути мужчины странным образом нравились и не нравились ей. Мечталось скинуть с себя одежду, пойти по асфальту о босу ногу и громко смеяться, сверкая снежно-белыми зубами. И пускай все любуются издалека, но чтобы никто не лез с похотью. Точно пьяная, она шагала по улицам и, не страшась, бросала в глаза им своё желание, полагая, что уже оно одно может разжигать в окружающих звериную страсть. И эта пробудившаяся в груди отвага, смелость молодой сучки, эта невесть откуда взявшаяся самоуверенность достигла вдруг такого масштаба, что ей пришлось стрельнуть сигарету и, сев на скамью под тени деревьев, не торопясь, её выкурить. К новым чувствам примешивались воспоминания о вчерашнем безумии. Наталья Игоревна уже не шла, а плыла к проходной и, как только заметила начальника смены, стала просить отгул. Она жаловалась на желудок, лгала, что у неё жуткие боли и создавала мимикой страдальческое выражение. В конце концов Наталья Игоревна позвонила сменщице Гале и договорилась, что отработает завтра полную смену, если сейчас Галя выйдет вместо неё. Сменщица согласилась, начальник уступил тоже, так что уже скоро счастливая Наталья Игоревна бежала на автостанцию. По пути она заглянула в магазинчик женской одежды, где приобрела дорогие ажурные чулки. В продуктовом купила тушку курицы, сделала ещё несколько беспорядочных трат. Наконец, взяв билет на транзитный маршрут, пока ждала его, Наталья Игоревна заперлась в кабинке вокзального туалета, чтобы надеть чулки прямо под платье. Ей не терпелось ощутить кожей нежные прикосновения лёгкой ажурной вязи.

Илья проспал до утра и очнулся оттого, что не мог вздохнуть — стенки его гортани плотно присохли друг к другу. Опоясывающая боль приступами сдавливала череп. Он любовно достал из-под подушки книгу, вынул и заложил в карман последнюю сторублёвую купюру. Этого должно хватить на поправку.
В кухне он выпил подряд три кружки холодной воды, осилил тарелку картофельного пюре. Дожёвывая кусок хлеба, выполз на улицу. Полуденное солнце обожгло глаза своей жёлтой патокой. Щурясь от света, Илья поволокся к дому Кристины. Но в караулке никого не было — ни самой цыганки, ни её детей. Илья купил чекушку водки в дачном ларьке и побрёл вдоль участков, в надежде встретить кого-нибудь из тех, с кем он обычно лечился от похмелья. Однако везде его ждали неудачи: то хозяина не было дома, то он занимался неотложным делом, то жена не пускала. Попутно Илья спрашивал о работе, нужна ли помощь в огороде или по дому. И тоже никто не желал его нанимать.
Посвятив час бесплодным поискам, Илья вернулся к себе. Пришлось пить в одиночку. Илья вспомнил о том, как оскорбил мать и теперь ему стало нестерпимо стыдно за вчерашнее. В надежде избавиться от чувства вины, он стал изобретать способы примирения и вспомнил, как неделю тому назад мать просила его окучить картошку... Вздумано — сделано.

Наталья Игоревна, возвращаясь в сады, только и помышляла о радостях грядущего вечера, когда блаженное оцепенение позволит на время вычистить из закромов памяти все незавидные обстоятельства её безотрадной жизни.
Войдя за калитку, она краем глаза заметила на грядках сына, управлявшегося с тяпкой. И сразу же догадалась: «Ага! Стыдно! Ничего-ничего, помучайся!». В упор не замечая Илью, она прошла к домику, поднялась на этаж, напялила куртку, вместо корзинки схватила пакет — её с дьявольской силой тянуло в лес.
Когда она скрылась из виду, Илья бросил тяпку, горячо сплюнул на землю и процедил в никуда:
— Сходить что ли к Кристине?
«Забыть всю эту чушь... забыть... забыть...»

Продравшись сквозь борщевик, Наталья Игоревна сбросила платье. В одних чулках она как балерина пошла вдоль луга, высоко вскидывая ноги. Потом улеглась наземь — в сиянии солнца, нагая, перекатывалась по траве и хохотала, как ненормальная. Пока не устала, тянулась очарованным взором к солнцу, стоя с запрокинутой головой. Под воображаемый бой барабанов низко кланялась священному фаллу и церемонно садилась на него сверху. Прикусывала губу и аккуратно двигала бёдрами, постепенно наращивая темп. И дышала-дышала-дышала, пока волна чистого исступления не возносила её над землёй. Тогда, не помня себя, в горячем ознобе, мокрая как мышь, она ползла на новое место...
Теперь Наталья Игоревна нашла себя на траве в бесстыдном изнеможении. Удивлённая, она встала и осмотрелась, точно увидела лес впервые; достала садовый топорик и нарубила себе грибов, желая зафаршировать курицу; собрала их в пакет, а затем обошла окрестности. Там, где поляна затенялась листвою могучей ольхи, подо мшистым пнём обнаружила затопленную водой яму. Вода молочно-стального оттенка казалась густой и вызывала в памяти вид раскисшего туалетного мыла, по краям вермишелевыми снопами лежала неживая трава, скользкая, без цветов и листочков.
И было что-то ещё, что-то странное лежало в этой баланде. Что-то бледное и шершавое пряталось под налипшей соломой. Мягкое, вытянутое, живое. Наталья Игоревна сломила стебелёк лисехвостника и потыкала им в шершавое. И вдруг шершавое вздыбилось над головой, качнулось в сторону и в другую, потом на мгновение замерло в воздухе да и снова рухнуло вниз. Наталья Игоревна прянула в испуге назад и не устояла — свалилась в кусты.
«Что это?!»
От удара часть вязкой воды выплеснулась, и теперь «это» можно было рассмотреть лучше. Оно напоминало, лишённую ластов и головы, обваренную тушу тюленя, но ещё больше — сильно увеличившийся в размерах, облепленный травой и грязью, серый язык. Наталья Игоревна так и назвала его про себя — язык. Как будто в подтверждение своего имени, язык снова поднялся над лужей, описал круг и упал в быльё. Евхаритская набралась смелости, и, подойдя ближе, провела по коже рукой. Как и подобает языку, его плоть оказалась нежной. Наталья Игоревна умилилась и поцеловала его. Язык обвил её в ответ.


12 августа

Илья проснулся оттого, что ему жгло ногу. Он раскрыл глаза и увидел свою ступню в луче солнца. Как и всегда он лежал на старом продавленном диване, в зале мансардного этажа. День надвигался долгий, жаркий и суетный, стало быть нужно отыскать снадобье, чтобы забыться. Илья перелёг на другой бок, широко зевнул и сковырнул выкрашенный морилкой сучок вагонки — стены его комнаты были обиты вагонкой. Водки в загашнике у него не оставалось, и по-скорому разжиться бутылкой лака или бензина он не мог, но провести следующие сутки в здравом уме и трезвой памяти он не мог тоже. Внезапная гнилая мыслишка заставила его навострить слух. Тихо. Илья осторожно, стараясь не скрипеть досками пола, поднялся с постели. Не надевая тапок, приступил к двери, усилием рук поджал её кверху и отворил — дверь бесшумно отлегла от притолоки. Илья замер. В доме ни звука. Только синица тенькает на вишне под окнами. Илья опасливо спустился по лесенке, выглянул на веранду. У порога стояли сапоги матери. Она спала у себя. Илья подкрался к её комнатке, надвинул ухо на щель и застыл, а затем, боясь себя обнаружить, легонько потянул окатыш дверной ручки. Заглянул внутрь. Мать, завернувшись в одеяло, посапывала у стены. Илья перевёл взгляд на стул, на тумбочку, на подоконник. Под шторой возле окна увидел он сумочку. Чуть слышно ступил за порог, в два шага подобрался к сумке, открыл её. Проездной, мелочь, зеркальце, салфетки, помада, ключи, ещё ключи... А где бумажник? Илья повернулся к шкафу — на дверце висели штаны и блузка. Мать вздохнула во сне, пошевелилась. Илья отступил было к порогу, но замер. Ещё раз аккуратно пошарил в сумке. Его внимание привлекли ключи. Это были ключи от гагаринской квартиры, где он живал раньше. Илья знал, что мать намеревалась сдать её в аренду, и ему вдруг пришло на ум сгонять в город, завалиться к себе на хату и если там не окажется съёмщика, порыться в чужих вещах. Вдруг повезёт и он сможет унести что-нибудь из хранящегося там барахла? Илья сунул ключи в карман и пошел прочь.

Ночью Юлька долго пыталась уснуть. Чужие запахи, новые звуки, другой интерьер. Юлька ворочалась, иногда лезла в ноутбук, или, взяв сигареты, шла на балкон. Отключилась далеко за полночь, а, поутру, насилу разлепив веки, затеялась в путь. После душа, пока готовился завтрак, Юлька сделала макияж и инъекцию омнадрена; садясь за стол, выпила капсулу финастерида, а также два драже эктолакт+. Едва окончилась суета с поисками блокнота, куда понаписала она вопросов для интервью, Юлька загрузила в машину фотокамеру и ноутбук и в предобеденный час, наконец, выехала на трассу.
После череды сложных перипетий и взаимных неуступок с обеих сторон, драматургия гагаринского конфликта дошла до той стадии, когда, дабы уверить народ в несостоятельности выдвинутых обвинений, власть на весь свет объявляет, что готова допустить в заповедник комиссию из основных распорядителей протеста, но комиссия под разными предлогами отказывает «кремлёвской сволочи» в диалоге, а все заискивания с её стороны объясняет близким трумфом в борьбе с монстром тоталитаризма. Контуры этого уже видимого трумфа Юлька и собралась теперь очертить в своём материале. 
Скоро её малолитражка остановилась на обочине. Повесив на шею фотокамеру и бейджик с аккредитационным удостоверением, Юлька вошла в лагерь. Лагерь обедал. Возле полевой кухни, под целлофановой плёнкой, сидя за наспех сколоченными столами, стучали ложками протестующие. Зной заставил многих отказаться от рубашек и кепок, но без маек есть не садились. Майки были одинаковыми — местные благотворители дарили их всем и каждому. На груди, на синем фоне красовалась белая эмблема и надпись — «Гражданское Мужество».
Примкнув к окуляру фотокамеры, Юлька пошла вдоль столовой, делая снимки. Ей улыбались, подмигивали, строили рожицы. Юлька приблизилась к главному шатру, возле него оживлённо спорило несколько человек. Юлька показала удостоверение журналиста и спросила в толпу: «Кто курирует движ?» Красновыйный татуированный качок в шортах попросил её подождать, вошёл в белые брезентовые покои, а минуту спустя появился в компании немолодой толстомясой женщины — блондинки с сильными ногами и громовым голосом. Подойдя, женщина назвалась Таисией Маркеловой и предложила отойти в сторону, чтобы никто не мешал их беседе. Так и сделали...
— Почему главные лица протеста не пошли на территорию заповедника? — начала Юлька.
— Во-первых, потому что власти запретили необоснованное с их точки зрения присутствие среди членов создаваемой комиссии биологов и химиков фонда «Гражданское мужество». Во-вторых, предлагаемый к осмотру периметр был выбран без согласования с нами. Мы не сможем сделать никаких однозначных выводов, если нас пустят лишь туда, где, очевидно, никаких отходов нет.
— По-вашему, кто виноват в затянувшемся кризисе и чем этот кризис в конце концов разрешится?
— Виноваты московские власти. Достаточно сказать, что сама инициатива организации такого полигона, конечно же, пришла из Москвы. Местные божки не способны самостоятельно принять такое решение, значит оно принято по указке сверху. Кроме того ясно, что таинственность этой затеи несёт большие возможности для коррупционных схем. По нашим данным сумма на устроение такого полигона может превосходить один миллиард рублей. Кризис разрешится полным поражением власти, потому что ни вывести, ни уничтожить мусор бесследно не представляется возможным до тех пор, пока не будет снят наш пикет. Единственный же способ его снять — насилие. Но вы посмотрите на количество активистов! Если Кремль решится на силовые меры, это станет вызовом всему российскому обществу. Мы считаем, что властям выгодно дотянуть дело до зимы — тогда и будут предприниматься основные усилия. Приход зимы позволит скрыть мусор под снегом, а это затруднит поиски с высоты, с задействованием дронов и данных спутников. Кроме того, с приходом холодов число активистов кратно уменьшится. Что тоже на руку силовикам и чиновникам. Поэтому наша задача ещё до конца сезона постараться узнать всю правду о гагаринском мусорном полигоне.
— Собирается ли кто-нибудь из активно настроенных граждан баллотироваться в губернаторы области? Будет ли фонд искать административные способы воздействия на чиновников?
— Пока нет, но не исключено, что власть вынудит нас включиться в борьбу и на уровне институтов управления тоже. Народ не на шутку обозлён равнодушием элит к существующим экологическим проблемам. Думаю, фонд «Гражданское мужество» окажет любую правовую поддержку самовыдвиженцам, сочувствующим протесту...

Только что Юлька распрощалась с Маркеловой, на трассе начался очередной прорыв. На дороге появилась колонна большегрузов с гуманитарной помощью, отправленной на Донбасс, и окриком из высоких кабинетов её требовали пропустить дальше.
Над лагерем проревела сирена. Активисты сомкнулись цепью, взяли друг друга под локоть и встали поперёк асфальта. Кодла была огромной. Все голосили хором: «Га-га-рин!.. Га-га-рин!.. Га-га-рин!..»
Омоновцы взрезывали эту цепь, разрывали её по звеньям и относили протестующих в автобус, где на каждого составлялось административное заявление. Затем автобус выезжал в город. Там задержанных опрашивали, запугивали исключением из института, потерей льгот или потерей работы, и распускали, после чего большинство вновь возвращалось в лагерь.
Приехав к себе, Юлька села в кухне и занялась переделкой полученного материала, приводя его в соответствие с требованиями главреда. Он уже позвонил с утра, чтобы справиться о делах и дать необходимые наставления; он велел Юльке состряпать что-нибудь исключительное, что-нибудь, что привлечёт всеобщее внимание и быстро растиражируется в родных и западных СМИ. Тогда Юльке дадут премию, а у главреда появится возможность сильнее влиять на информационную повестку, издание же получит дополнительные источники финансирования и лучшие условия для размещения своих ссылок.
Юлька растворила окно в кухне, взяла пепельницу и запросто накатала первую часть, но едва взялась за вторую, как в дверь позвонили...
Юлька повернулась на стуле и замерла. В дверь позвонили ещё и ещё раз. Юлька аккуратно вылезла из-за стола, помахала блузкой, висевшей на батарее, чтобы развеять сигаретный дым. Вдруг в замке щёлкнул вставленный снаружи ключ. Юлька намочила лицо водой из-под крана, позакрывала створки стеклопакета и выбежала в переднюю.
— Иду, иду... Умыться не дадут.
В прихожей стоял парень, её ровесник. Закатанные до колена дешёвые джинсы казались просаленными, от потасканной футболки тянуло кислым. Прядки спутанных волос прилипли к загорелому лбу. На рябом лице — упрямство и озабоченность.
— Вы кто? — возмутилась Юлька.
— Здрасьте... Мне надо взять... Я хозяин, я здесь жил раньше... ещё до вас... Мне надо взять кое-что... — виноватясь забормотал парень.
— Проходите — сказала Юлька с затаённым упрёком и сделала приглашающий жест — Вы бы хоть позвонили сначала!
Скинув кеды, парень остался в дырявых носках. Вместе они перешли в гостиную. Илья охватил взглядом полки стеллажа.
— У меня тут кое-какие вещи, можно я погляжу? — отнёсся он квартирантке, — Ты своего ничего не ложила сюда?
— Я?.. Не ложила — ухмыльнулась Юлька.
Илья взобрался на табуретку и обшаривал антресоли, будто искал позабытую здесь вещицу. В безмолвном негодовании Юлька ушла на кухню; думала про себя: «Хорошо, что я всего на неделю...»
Только она вышла из комнаты, Илья закрутил головой из стороны в сторону, нет ли чего-нибудь, что можно вынести под одеждой на улицу и по дешёвке толкнуть. На глаза попалось бордовое полотенце — разъятая книга лежала поверх него. На паркетном полу возле койки — зарядка от айфона, кипа бумаг. На журнальном столике — рота пузырьков да флакончиков с кремами, лосьонами, духами и скрабами. На подоконнике скомканный валялся пеньюар и ещё какое-то бабье шмотье. И там среди этого шмотья Илья заметил вдруг профессиональную фотокамеру с длинным объективом...
«За такую и посадить могут» — мелькнуло у него в голове.
Но в комнату, за спиной снова, недовольная, вторглась Юлька, так что Илья мгновенно занялся ворохом советских эстампов, создавая деловой вид.

Илья ничего не нашёл на полках, попросил у Юльки прощения за напрасное беспокойство и спустился во двор. День шёл на убыль. Жар надмирного пламени оскудевал, обещая людям несколько часов отдыха после чехарды будничных дел и хлопот. У песочницы меж турников да качелей появились дети, повели псов на выгул собачники. Развалившись на лавке возле подъезда, Илья достал сигареты и курил их одну за другой. В его устало-озабоченном, мутном взгляде кипела ненависть — к праздным мамашам, к их детям, к озарённым балконам старых пятиэтажек, обступавших двор. Он смотрел на гуляющих и видел мерзость и пустоту. Он обращался умом к родным и знакомым и изливал на них чёрную желчь.
«Какого хера эта сука там забыла посреди дня?! Шла бы на пляж или на работу или куда ещё все прячутся от духоты!..»
Провинциальное запустение отзывалось такой невыносимой скукой, такой безысходностью, что он почти физически ощущал в сердце занозу забвения; жажду уйти, скрыться, отгородиться от мира. Но он помнил — всё мгновенно изменится, если достать горстку мелочи, полбанки лака или бензина.
«Да не будет же она весь остаток дня на хате сидеть. Короче, понаблюдать, когда она свалит, и по-быстрому вынести, да... да...»
Он перешёл к соседнему подъезду и решил ждать.
Вскоре на площадку позади него въехала легковушка — тот самый ниссан, когда-то взятый Ильёй в кредит, а теперь отданный в чужие руки. Машина остановилась под черёмухой. В салоне курили двое: Чубаров — давний приятель Ильи — расположился в водительском кресле, а рядом с банкой пива у рта восседал его шурин, заплывший жиром молчун, по фамилии Тяг. Его Илья тоже знавал ещё в школе.
С первого же взгляда Тяг понял, чья фигура маячит невдалеке. Растекшись в улыбке, он сделал указующее движение головой:
— О! Смотри-ка... Только не пались.
Сняв тёмные очки, Чубаров обозрел улицу:
— Ага-а... Нашёлся, уё@ище.
— Чё делаем?
Чубаров потянул в себя сигаретный дым, потёр висок и произнёс, интонируя работу ума:
— Сейчас спросим с него... Спокойно подходим... Эх, жалко, народу здесь дофига!
Он потыкал окурок в пепельнице и, аккуратно отворив дверцу, ступил на асфальт. Тяг последовал за ним. Вдвоём они молча направились к лавке. Прятавшаяся от зноя дворняга почувствовала что-то воровское в их жестах, выскочила из кустов и залилась звонким лаем. Это заставило Илью оглянуться. Подталкиваемый чутьём, он тут же бросился к своему подъезду. На ступеньках крыльца свернул ногу и как подкошенный повергся на парапет — ногу тут же пробрало судорогой. С гримасой боли на лице влез в коридор. Железная дверь захлопнулась прямо перед носом Чубарова, уже было схватившего Илью за рукав. В запасе — он знал — оставалось не больше минуты, потому что любой подросток в Гагарине достаточно хитёр, чтобы обмануть домофон. Вздыхая, загибаясь и матерясь, Илья допрыгал до своего этажа, а позади уже слышался писк отворяемой двери. В бешеной пляске рук, перебиравших ключи, казалось, прошла целая вечность, так что, когда он, запыхавшийся, наконец, повалился на пол прихожей, за спиной — уже близко — громыхали шаги преследователей.
На шум из кухни явилась Юлька. Выбежала и застыла на месте. Держась за ногу, Илья катался по полу и стонал. На перекошенном лице застыло страдание:
— А-а-а!.. Бл@-а-ать!..
Снаружи продолжали барабанить и пинать ногами. Юлька робко шагнула к двери.
— Не открывай! — вскрикнул Илья, останавливая её.
— Почему?
Вместо ответа Илья снова схватился за ногу, застонал:
— Ф-с-с! Я, к-кажется, ногу повредил... Найди мазь — там в аптечке...

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • Комментарии отсутствуют