Alterlit

Порядок слов. Марк

Вначале были слова. Возможно, они появились из коробки, которую Марк получил на свой первый день рождения.

В коробке были кубики.

– Ох, заяц, только посмотри, целая дюжина! – восклицала мама.

Она сидела на полу, в домашних джинсах и розовом свитере, раздвинув ноги в стороны, как когда они катали мяч – сначала мама ему, точно в руки, потом он ей, не докатывая до середины – только вместо мяча валялись обрывки упаковочной бумаги.

Марк стоял рядом, слегка раскачиваясь – уже две недели не ползающий малышок, а, как говорил папа, хомо эректус.

– Дю-жи-на.

Он тут же срыгнул утренним молоком.

– Это двенадцать, – мама поднялась и подхватила его на руки, – Мы посчитаем кубики вместе, как только умоем тебя и переоденем. Раз-два-три-четыре-пять, вышли мышки поиграть.

Тут видеозапись обрывалась, но Марк и без нее помнил, как во рту стало кисло, а на груди, где футболка, сначала тепло, потом сразу мокро и холодно.

Кубики были большие, разного цвета, разного веса. Восхитительно странные наощупь: каждая грань имела свою текстуру. Дерево, пластмасса и металл ему нравились, липкий силикон и ребристая резина будоражили, шипастые части пугали и манили, тряпочные утешали, даже те, что из полиэстрового меха. Трогать их пальцами было приятно, но немного тревожно, а вот взять в руки, чтобы все ощущения перемешались между собой, Марк не мог. Даже ради мамы, отчаянно желающей, чтобы он построил башню или гараж для своих маленьких гоночных машинок.

– Ты обязательно справишься, – подбадривала она, – Смотри, вот так: берем один, ставим на него другой, и вот этот. Какой следующий ты хочешь?

Достаточно было того, что он справлялся со словами. Или сражался уж скорее. Их нельзя было потрогать, как кубики, но они тоже вызывали реакции тела, неожиданные и без исключения неприятные.

Не все слова, конечно. Большая часть проскальзывала легко, как макароны в томатном соусе, которые он обожал потому, что они маленькие, гладкие и глотаются сами – не нужно долго прожевывать и давиться сухостью, как с курицей или картошкой. Но некоторые слова застревали в голове и ныли потом по всему телу невидимыми занозами.

Пузырь, морковь, облизнулся, лужайка.

Мама никак не могла понять, почему он требует вымыть ему и так чистые ладошки – после услышанного по телевизору слова магнат Марку казалось, что его руки по локоть выпачканы чем-то темным и тягучим, как смола.

Чертова дюжина, явившаяся вместе со странными кубиками, положила начало его странному недугу. Формально, он не был болен. Просто частный случай синестезии, крайне редкой. Это бы подтвердили и неврологи, и нейропсихологи, если бы Марк удосужился рассказать хоть кому-то о том, что с ним происходит.

До трех лет он молчал, обходясь всего двумя словами: мама и лолуга – серый волк по-французски. Двоюродная тетка из Камарга, подарила ему огромную книгу-панораму про Красную Шапочку. Топорщился картонный лес, играла музыка, и если открыть специальное окошко, волк, одетый почему-то в форму Манчестер Юнайтед, тоненько говорил “je suis le loup gris!”. Марк полюбил его до беспамятства.

Общаться он предпочитал знаками, и мог изобразить все, что угодно, даже, как по линии электропередач тянутся провода. Постепенно разговорился, но к моменту, когда научился изъясняться полными предложениями, вера в здравомыслие взрослых в нем пошатнулась, хотя ему не исполнилось и четырех.

Дело было в именах.

То, что его зовут Марк Манселл, стало неприятным открытием. Эта реальность, данная ему, как назло в ощущениях, напоминала что-то деревянное: короткие палки или может дощечки, унылые в своей бесполезности – ничего из них ни сделать, никуда ни пристроить. Он бы предпочел быть Сэмом, Оливером или Лукасом, но родители бездумно (он даже на секунду не мог допустить мысль, что они специально) назвали его Марком, словно им было совершенно все равно.

Поразмыслив, он великодушно простил их, во всем остальном они были лучшие мама и папа на свете и подходили ему куда больше, чем собственное имя. Тогда он и не представлял, насколько плохо могут обстоять дела у других детей.

В детском саду оказалась Лиззи Нильсен. Марк отказывался садиться с ней рядом, потому что, каждый раз, когда он слышал ее имя, ему казалось, что она с ног до головы вымазана соплями. Не так, как если бы она сунула в нос палец и вытерла об себя, а целый серо-зеленый кокон намотан поверх ее платья, колготок и туфель – тронь его и прилипнешь, как муха.

От Генри Харриса чихалось, кололо и чесалось, словно под рубашку сунули охапку соломы, на труху от которой у Марка была аллергия.

А когда нужно было обратиться по имени к воспитательнице, рот будто наполнялся жидкой грязью. Марк по-собачьи высовывал язык и тут же оказывался усаженным на скамеечку, думать о своем поведении – мисс Салли не терпела хулиганов.

Ни тогда, ни позже ему не приходило в голову, что не все столь восприимчивы, и смотрел то с ужасом, то с отвращением, как взрослые добровольно сочетают имена и фамилии, существительные с прилагательными, подлежащие со сказуемыми так, что на выходе получается несъедобное варево. Безжалостность людей к себе потрясала. Никто же не поливает шоколадный торт мясным соусом, почему они делают то же самое со словами?

Зимородок, товарищеский матч, влиять, черновик.

От услышанного в третьем классе термина сослагательный его просто стошнило на парту.

К тому времени он уже сносно читал. Набранные на машинке или компьютере и напечатанные в типографии, слова теряли большую часть своих побочных эффектов. Ослабленные, как патогены в вакцинах, они медленно формировали у Марка иммунитет.

В десять лет он понял, что некоторые книги можно принимать, как выдохшуюся кока-колу при желудочном гриппе – постепенно перестает крутить в животе, и тошнота не подкатывает к горлу. Хорошо шли Матильда, Алиса в Зазеркалье, Ветер в ивах и истории про Нарнию.

В старшей школе он употреблял в этих целях Ле Карре, Вернона Салливана и “проклятых поэтов”. Если от какого-то особенно мерзкого словосочетания мышцы скручивало фантомными судорогами, Марк повторял про себя, как мантру: о мышах и людях, о мышах и людях, пока не отпускало. Весь Стейнбек был не сильнее парацетамола при открытом переломе, но почему-то название именно этой книги несло мгновенное облегчение – этакая скорая помощь, скорейшая даже, как пластиковый тюбик с адреналином против анафилактического шока.

Тогда же Марк начал писать сам: короткие истории, не больше десяти предложений, о том, что происходило на уроках. Зарисовки эти он никому не показывал, но однажды Ник Бейкер отобрал у него блокнот с записями – думал, что там дневник или еще какая мура, которую можно обсмеять, но полистав страницы, зачитался так, что забыл где находится и буквально сполз от хохота под парту прямо на географии. Смеялся он вовсе не над странным, постоянно психованным не известно из-за чего Манселлом.

На перемене Ник в первый раз за все время нормально, не кривляясь и без издевки, заговорил с ним.

– Пиши еще, нытик. Мне понравилось, – сказал он и, словно не зная, куда деть руки, дернул Марка за криво завязанный школьный галстук.

Этими историями потом зачитывались и две младших параллели, и две старших. Звездой Марк не стал – в его школе больше ценились спортивные успехи. Особого значения своей писанине он не придавал. Зарисовки, забавные, да, не более того – любой, кто хоть сколько-нибудь внимателен к выбору слов, способен скомпоновать их в связный текст.

Другое дело литературные эссе. Не то что бы Марк блистал в этом. Въедливая мисс Прайс бы и Рёскину с Барнсом нашла, где им еще надо подтянуть навыки анализа текста, но он и правда лучше всех в классе мог определить художественные выразительные средства и дать им внятное обоснование.

Это было легко. Стихотворение, рассказ или отрывок пьесы раскрывались перед ним, как поле настольной игры – если знаешь правила, то без труда скажешь, почему фишки расставлены именно так, и какие ходы привели к этому. Тропы, фигуры речи, Марк взвешивал каждое слово, каждый речевой оборот на своих внутренних весах, отбрасывал шелуху и формулировал выводы в не слишком изящные, но добротные эссе. Мисс Прайс удавилась бы скорее, чем призналась, что читает их едва ли не с большим замиранием сердца, чем романы сэра Терри Пратчетта.

И может в итоге все сложилось бы совсем по-другому, не выскажи она очевидную для нее и парадоксальную для него мысль, что последующую учебу в университете ему надо продолжить на ниве словесности.

От нелепости и даже оскорбительности предложения он задохнулся, ведь если бы он страдал острой формой аэрофобии, никто бы не говорил ему идти в пилоты. Или если бы был эпилептиком, вряд ли от него ждали, что он станет ди-джеем в танцевальном клубе. Невозможность дать простое объяснение, почему он не может заниматься словесностью, подогревала в нем ярость, настолько плохо осознаваемую, что на ее волне Марк не только подготовился к выпускным экзаменам на высшие баллы, но и блестяще прошел все интервью в Оксбридж, после того, как мисс Прайс дополнила портфолио лучшими его эссе.

Он мог бы выбрать юриспруденцию, политику, философию или психологию, но словно безмозглый баран – именно так он себя ощущал – отправился на заклание в оксфордский Тринити Колледж на факультет английского языка и литературы. Много позже на вопрос психотерапевта “Что же вами двигало в тот момент?”, он ответит всего лишь одним, терзающим кожу невидимыми, как у плодов опунции шипами, словом: стыд.

Опунция

Так звали фею. Грузную, с лоснящимися щеками, двойным подбородком и в тюлевом платье. Прозрачные крылышки давно не тянули большой вес, и порхать приходилось самой, кряхтя и матерясь, если при неловком движении волшебная пыльца просыпалась из позолоченной корзинки. На злую она не тянула, но и доброй не была, имея склочный характер и привычку смотреть на всех сверху вниз. Детей она не выносила. Если приходилось замещать Зубную Фею, увесистые монетки в один и два фунта стерлингов Опунция без зазрения оставляла себе, подсовывая под подушки дорожного размера тюбики колгейта и купоны со скидкой на гигиеническую чистку. Она не была на хорошем счету. Выговоры, порицания, низкий рейтинг, все это разумеется не улучшало ее нрав. 

Марк врал Вере так же беззастенчиво, как Опунция воровала наличность у детишек. 

Сочинял эти нелепицы прямо во время сессий, сидя в ее кабинете на Лондон Бридж. На психотерапевте настоял Тони. Это состояние, когда Марк за три месяца не смог выдавить из себя ни одной строчки, он уважительно назвал творческим кризисом и сосватал ему Веру. Зная Тони, можно было ожидать, что на стене у терапевта вместо дипломов будет висеть жетон об окончании программы двенадцати шагов избавления от героиновой зависимости. Или что специалист окажется двухметровым чуваком в обтягивающем красном платье, который еще не решил становиться ли ему женщиной бесповоротно или пока так хорошо.

Вера удивила его. На вид ей было лет сто. Нежная британская роза – светлые волосы уложены в короткое каре, кружевной воротничок на шелковой блузе, кукольные пальчики унизаны кольцами. Дунь на нее, сляжет с тяжелой пневмонией. Когда в первую их встречу Вера вышла из-за стола, чтобы поздороваться, стало видно, что на ней под сливочного цвета жакетом узкие бриджи и высокие кожаные сапоги для верховой езды. Он так и не выяснил, посещает ли она конюшню, или это просто такой стиль, но черный стек неизменно стоял возле ее кресла. Марк фокусировал взгляд на его рукоятке, когда в очередной раз начинал врать.

На самом деле слово опунция не вызывало в нем ассоциаций ни с толстухами-феями, ни с волшебной пыльцой в позолоченных корзинках. Связано оно было только с Перл, но признаваться в этом Вере, а значит и самому себе, он все еще не желал, хотя прошло уже больше двадцати лет. 

Пасхальные каникулы родители предпочитали проводить на греческих островах. Кактус, выше его ростом и с колючками в целый дюйм, рос в саду виллы, которую они снимали.

– Это опунция, не трогай ее, пожалуйста, очень опасно, – ему было уже восемь, а мама все еще разговаривала с ним как с трехлеткой.

Он и не трогал, не дурак же, но посмотреть все равно было интересно. От бесполезного бассейна – вода к их приезду еще не успевала прогреться, нужно было пройти влево и спуститься на три ступени. Кактус выглядел, как нарисованный неизвестный зверь с широкими плоскими лапами и торчащими оранжевыми ушами-шишками. 

Марк точно не трогал их, просто потянулся погладить, но не достал. И конечно ничего ужасного не произошло, просто через какое-то время закололо руки. Сначала несильно и скорее неприятно, чем больно, а потом совсем уж невыносимо, будто в кожу впились невидимые иглы. Потрясенный коварностью опунции, он рыдал, пока мама пинцетом для бровей вытаскивала тонюсенькие прозрачные шипы. Плакал не от боли, а от обиды, и потому что соседка Лидия, которую позвал в панике папа, не затыкаясь причитала: “Боже, какая жалость! Бедный ребенок, какая жалость! Какая жалость!”. От этих слов казалось, что в руки впивается новая порция опунциевых иголок. 

Какая жалость!

Вернувшись с каникул домой, он первым делом рассказал об этой истории Перл, умолчав, конечно, о слезах. 

Перл, в сереньком своем платьице, взъерошенная, как воробей, слушала его с тревогой и интересом. Ей было уже десять. Они дружили четыре года, с той осени, когда родители Перл переехали в респектабельный Оак Хилл, в котором Марк жил с рождения. 

Хоть Перл и была старше, ростом она едва доходила ему до плеча. Приятельство их началось с того, что она научила его словам жопа и задница, избавив от неловкости произнесения вслух кисельно-ясельной попы и совсем уж натужного, как смех клоуна, выражения мягкое место

Про то, откуда берутся дети, ему тоже рассказала она. 

– Люди занимаются сексом. Женщина от этого становится беременной, и из нее вылазит ребенок. Мальчик или девочка. Зависит от того, кто на ком лежал.

– Чем занимаются? – Марку представилась пара виолончелистов, склонившихся над нотами – такую сцену он видел накануне, когда его детский сад водили на рождественский концерт в церковь. “Виолончелисты разбирают партитуру”, – объясняла мисс Салли, хотя он был уверен, что она произнесла какое-то заклинание.

– Сексом, – Перл посмотрела на него поверх игрушечных пластиковых очков из набора “Стану доктором”, – Не знаешь, что это?

Она взяла его лохматую черную гориллу, свою Барби, задрала ей юбку до пояса и прислонила игрушки лицом друг к другу. Бежевый плюшевый банан, пришитый к нижней лапе обезьяны терся о голые ноги и живот куклы. Смотреть на это было неприятно. Марк отвернулся.

– Дура!

Перл тогда было семь, она второй год как ходила в школу, и знала, конечно, гораздо больше него, но это не означало, что она может его одурачить.

– Сам дебил, – она кинула в него гориллой, ничуть не обидевшись, – Хочешь, расскажу, как это еще называется?

Пару месяцев спустя, когда мама на его прямой вопрос о детях залепетала что-то про яйцевую клеточку, папино семечко и крепкую до неба любовь, Марк оборвал ее на полуслове и сказал:

– Если ты не в курсе, то люди для этого просто занимаются сексом. Или трахаются. Или сношаются. Как ты вообще смогла меня родить, если не знаешь таких простых вещей? 

– Может, я приемный? – добавил он, пока мама ловила ртом воздух, – И я все еще не выяснил, кто и с какого верху должен быть, чтобы получился мальчик!

Дружить с Перл ему после этого не запретили.

Марк не был в нее влюблен. Точно так же, как он совершенно точно не трогал тот проклятый кактус. Просто она прекрасно понимала его про слова, и про коварную опунцию с ее невидимыми шипами, про тупую Лидию от криков которой становилось только хуже, тоже всё поняла очень хорошо.

– Она не хотела тебе помочь. Не хотела выразить сочувствие. Всё наоборот. Лидия хотела тебя застыдить, понимаешь?

Перл уже давно таскала у матери книжки по популярной психологии, и, как ей казалось, теперь разбиралась во всем, что касалось взаимодействия людей.  

– Ее слова “какая жалость” означали: “Ты, Марк Манселл, тупица и хулиган. Ты получил по заслугам!”.

– Или даже хуже, – Перл нахмурилась, – Может, она имела в виду, что ты проклят, и теперь эти невидимые шипы останутся в тебе навсегда. Болит сейчас?

– Нет, – соврал Марк и убрал ладони под джинсы, – Мама достала все шипы до одного.

В том, что на него действительно наложили проклятие, он не сомневался ни одной секунды – кожа на руках зазудела еще до того, как Перл произнесла целиком слова “какая жалость”. 

Поделись он этим с Верой, она резонно бы заметила, что первопричина все-таки в старой суке Лидии, и плясать надо от нее. И оказалась бы не права. Плясать надо было не от Лидии с ее пронзительным голосом и сухими подушечками пальцев, которыми она норовила ущипнуть его за щеку, а от того дня, когда он в очередной раз вернулся с греческих каникул, но уже не пасхальных, а летних. 

Его не было всего пять недель, и Перл теперь не было тоже. Вместо нее пришли сиськи. 

– Как там опунция? – спросили они, и он превратился в соляной столп.

Как будто в его отсутствие Перл за плохое поведение сдали в цирк (ее отец часто грозился), и неумелый клоун поиграл в нее, как в надувной шарик-колбасу. Вытянул ее вверх, так, что теперь не она Марку, а он ей был головой по плечо, и выпятил в майке два огромных мяча. Ладно, не огромных, а как теннисные или может крикетные, но раньше, до его отъезда на Корфу, у нее под платьем было совсем плоско. Волосы клоун ей тоже отрезал, практически до затылка и выкрасил  полосками, красными и желтыми, как хвост у Лидииного петуха.

Марк позорно сбежал, сославшись, что обещал маме разобрать вещи. Больше они не разговаривали. 

 

  • 8
    4

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • bitov8080
    prosto_chitatel 29.07 в 13:01

    Простите, плакать хочется. Честно, где-то к середине все это настолько ощутимо - его непохожесть на остальных людей, его свой, отдельный мир. Это мое личное восприятие, конечно. Очень, очень понравилось. 

    Я знаете, пока читала, подумала, что рвота и "психованность неизвестно от чего" это ведь уже не просто странности, и то, что до врача психотерапевта он добирается только во взрослом возрасте, наверное, его большая удача. Могли бы начать лечить еще раньше. И неизвестно, чем бы это закончилось. 

  • kordelia_kellehan
    Реми Эйвери 29.07 в 14:04

    prosto_chitatel спасибо!

  • bitov8080
    prosto_chitatel 29.07 в 13:04

    Кстати, у меня в небольшой форме такое есть. Но у многих людей, наверное, оно тоже присутствует. 

    Я никогда не читала Харуки Мураками. (камингаут)) Особенно было время, когда его популярность взлетела, и о его книгах говорили на каждом углу. Я не могла себя пересилить, хотя, даже купила его книжку, потом отдала кому-то. Х-а-р-у-к-и М-у-р-а-к-а-м-и бррррр. Не отвращение, но какой-то стоп-сигнал. Самой смешно, но вот так. 


  • kordelia_kellehan
    Реми Эйвери 29.07 в 14:05

    prosto_chitatel да-да, все так.

  • bitov8080
    prosto_chitatel 29.07 в 13:06

    Еще существует ни в чем неповинная актриса (наверное, прекрасная) Юлия Пересильд. 

    Ну вы поняли, что я не смотрела ничего с ее участием. 😁

  • Docskif11
    Docskif 29.07 в 13:31

    Да уж... тяжело синестету среди раздельно чувствующих. Традиционно - вкусная проза.

  • kordelia_kellehan
    Реми Эйвери 29.07 в 14:05

    Docskif спасибо.

  • slutskiyboris06
    Борис Беляев 11.08 в 14:34

    Спасибо, очень литературно и занимательно описано редкое заболевание с редчайшими, как я полагаю, проявлениями .

    У меня даже промелькнула мысль, что болезнь спровоцировала  мама , которая и подсунула ребенку такие специфические  кубики.

    Реально очень оригинально, может быть, даже вижу в этом вызов обществу, которое с упоением погрузилось в обсуждение ковида , захватив все социальные сети, причем многие видят в этом всемирный заговор против человечества.

    На мой взгляд написано реально качественно , в отличии от синопсиса.🌹👏